Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Новости культуры, не имеющие прямого отношения к карикатуре. Интервью со знаменитыми художниками, литераторами, музыкантами, актерами и пр.

Модератор: Andrey Feldshteyn

Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Andrey Feldshteyn » Сб дек 03, 2016 1:13 am

Олег Сулькин, Нью-Йорк

«О друзьях - товарищах» – размышления о книге В. Аксенова «Таинственная страсть»

Изображение

— В веселых иг­рищах и поэтических посиделках в Коктебеле вы участвовали?

— Нет. Я туда, конечно, ез­дил, но, как одинокий волк, старался держаться от гопкомпании подальше.

— Чем же вы занимались?

— Камни срисовывал. Мно­гие мои скульптуры родились там. Жил абсолютно отдельно. У меня никогда не было денег, чтобы
что-то прилич­ное снять.

Изображение

— И где вы жили?

— На даче у «сталинского сокола» — Сан Саныча Микулина. Грандиозный человек! Академик, конструктор авиа­ционных двигателей,
Герой Соцтруда, генерал, любимец Сталина, ненавистник Хруще­ва. Изумительно талантливей­ший человек. У него был передничек,
как у домохозяйки, на котором было ну такое коли­чество орденов — даже у Бу­денного меньше. Дом его сто­ял на Карадаге.
Он его называл «Ебаторий».

— Почему?

— Этот, под восемьдесят лет, крепкий старец утверж­дал, что он невероятный еб…рь. На моих глазах никого домой не водил,
но когда зна­комился с женщинами, требовал, чтобы его называли Са­шей. Здоровый был как черт. Заземлялся, какая-то
своя дие­та… Когда кто-то из его врагов умирал, он его вычеркивал из списка и танцевал индейский танец. Евтушенко он
вызывал на соревнование по бегу. Ну, конечно, молодой длинноно­гий Женя его перегонял, но Сан Саныч очень недалеко
отставал и не задыхался. Он меня любил, потому что я с огромным интересом выслу­шивал его всем надоевшие хохмы и рассказы.

Изображение

— Ну а Высоцкого, Окуд­жаву в общих компаниях слушали?

— Конечно… Это все было и в моей мастерской в Москве.

— Замечу, что Аксенов опи­сывает не вашу мастерскую, а мастерскую художников Силиса и Лемпорта. Вы наверняка их знали.

Изображение

— Это были мои друзья. Меня иногда немножко бес­покоило, что они у меня пря­мо заимствовали. Шустрые были ребята,
увидят что-ни­будь у тебя, и завтра целая бригада вылепит нечто по­добное. С другой стороны, оно, конечно, лестно.
Они очень хотели успеха. Я тоже хотел, не буду кокетничать, но не с такой силой. Ну и пил я, кроме того, смертельно.
Они же были острокарьер­ные, интеллектуальные конструкторы, светские ребята. Они всех принимали. С Шук­шиным
я познакомился у них в мастерской.

— Вам понравилось, как Аксенов описывает Коктебель, крымские красоты, радость общения единомышленников,
веселую суету вечеринок?

Изображение

— Я плохо помню тот Кок­тебель. Мой отдых абсолют­но исключал какие бы то ни было коллективные сборища.
Я не могу смотреть на закат коллективно. Я вообще не могу получать запланирован­ное удовольствие.
Терпеть не могу праздники, будь они со­ветские или антисоветские. Ненавижу массовый туризм, ненавижу
экскурсоводов. Мне просто дурно становится в музее, когда какая-то дамоч­ка с палочкой объясняет мне Гойю.
Я не могу воспринимать Гойю через эти примитивные очки. Поэтому я уклонялся от вечерних радений и назы­вал
всю нашу гоп-компанию «взбесившиеся пионеры». Но стихи иногда слушал с удовольствием, песни Булата Окуджавы.
Это, в принципе, религиозное действо, как ли­тургия, скажем.

Я любил уединение. Слу­шая шум морской волны, рас­сматривать красоты, в блокнот зарисовывать камни. Через эти
камни я понял древнее ис­кусство, понял Генри Мура, и очень много у меня работ того периода навеяны камня­ми Коктебеля.
Я уклонялся от массовых камланий, как всегда уклонялся от всяких собраний, вечеринок Ну, с буфетчицей Машей и
с местными хулига­нами мне было весело, а вот с интеллигенцией...

— В Коктебеле появляется и Влад Вертикалов, он же, конеч­но, Владимир Высоцкий.

— Володю Высоцкого счи­таю величайшим поэтом это­го времени. Именно не песенником и безобразником, а поэтом.
Исключительно инте­ресный феномен российской культуры вообще. Даже рок-музыка не может сравниться с феноменом
Высоцкого. Он стал абсолютно всеобщим. Скажем, его фраза: «Если я чего решил, выпью обяза­тельно». Неважно, кто пьет:
физики, лирики, чекисты или заключенные. Его песни, от­дельные фразы стали гораздо более популярными, чем афо­ризмы
русской классической литературы.

Изображение

— А Октава в книге похож на Булата Окуджаву, которого вы знали?

— Очень похож. Как порт­рет: «Булат и Арбат». Булата я очень любил. Мудрость была в сердцевине
его видения действительности: «Я друзей позову, на любовь свое серд­це настрою, а иначе зачем
на земле этой вечной живу». Бу­лату несвойственно было де­лать неприятные замечания. Ну, например,
есть люди, ко­торые тебя встретят и скажут: «Что это у тебя нос красный?» или «Что-то ты сегодня плохо,
старик, выглядишь», или «Что-то на тебе мятый пиджачок». Булат был всегда интеллиген­тен и мягок,
но не мягкотел, и если надо было что-то сказать жестко или остро, не укло­нялся. Кроме того, он был
комфортным человеком. Я у него когда дома бывал, у меня слюнки текли. Все так удобно, уютно:
кресло, чашечки, рю­мочки, альбомы с бумагами, ручки. Упоение нераздражаю­щим, милым бытом.
Русской старины преданье…

— Эпизод с массовой обла­вой на отдыхающих в шортах вам памятен? Вы их носили тогда?

— Да, носил. Ко мне тоже придирались, но не грубо. Я далеко от пляжа не отходил. Много было нелепого.
Ловили, например, людей в кавказских шапочках из каракульчи «пирожком». Избивали по всему Советскому
Союзу. И вдруг на­ступило облегчение: Никита Сергеич вышел на Мавзолей, сияющий, как масленичный блин,
именно в такой шапочке.

Изображение

— А как вам понравилось совершенно хулиганское сти­хотворение «Ах, что за чудная земля вокруг залива Коктебля:
колхозы, бля, совхозы…»?

— Эта песня была нашим гимном: «И шорты, бля, и шор­ты, бля…» Скажем, появляется человек с блатной чекистской
походкой. Походка у блатных и у «органов» одна и та же. Такая, знаете, походочка. И сразу, для того чтобы было
всем по­нятно, говорили не «стукач», а «и шорты, бля, и шорты, бля». Таких песен было много. Даже моя помощница
Лена Елагина сочиняла по поводу, напри­мер, открытой слежки за мной. Машина меня сопровождала повсюду, стояла
подолгу у мас­терской. Я стал даже здоро­ваться со шпиком.

— А что за песня?

— Что-то вроде: «Осень будет скоро, улетят грачи; ви­дим, у забора мокнут стукачи. Им, наверно, худо,
дождик льет и льет, видишь, как от стужи бедных их трясет. Кон­чится, конечно, время суеты, ведь ничто
не вечно, отдох­нешь и ты».

— Эрнст, как вы понимаете название романа? Что это за страсть? И почему она таинст­венная?

— Мне это название очень близко. Существа прагматич­ного склада верили, что все дело в конкретных людях
на конкретных этажах власти. И все, мол, зависит от того, кто сидит в Политбюро, в ЦК, в Союзе писателей.
Сменить плохого на хорошего — и правда восторжествует. Но жизнь и отдельного человека, и всего народа
носит мисти­ческий характер. Искусство прежде всего мистическая вещь. Как форма деятельно­сти оно тождественно
религии. Коммунистические лиде­ры и аппаратчики, которых так живо описывает Аксенов, очень боялись стихотворе­ний
Вознесенского, песен Окуджавы и моих скульптур не потому, что те реставриро­вали веру и религиозность, а потому,
что они в них чувст­вовали неуправляемую та­инственность. Вася Аксенов описал основной мой тезис, что все главные
вещи в мире не управляемы светской властью. А следовательно, и коммунистической партией. Главное — и искусство,
и секс — управляется и охраня­ется «Пролетающим, медлен­но тающим».

Изображение

— Каково общее впечатле­ние о книге?

— Роман мне читала Аня (Анна Грэм — супруга Э.И. Не­известного). В целом ощущение животрепещущего чувства
и правды. «Таинствен­ная страсть» — это про нас про всех. Книга завораживаю­ще мистическая.

— Один из главных нервов книги — цена компромисса. Кто из творцов шел на компромисс с властью? Кто не шел?
Меня интересует ваша личная опти­ка. В частности, точно ли опи­сана ваша знаменитая стычка с Хрущевым?

Изображение

— Вася не претендовал на документальную точность, он передал общую атмосферу. Хрущева настроили
против нас его враги в руководстве, чтобы его дискредитировать, показать всем, что он ни чер­та не
понимает в искусстве и, соответственно, станет посмешищем во всем мире. Антихру­щевский заговор зрел
давно, и «встречи с интеллигенцией» были его составной частью. Аксенов пишет, что глава КГБ Шешелин,
в реальности Шелепин, пригрозил отправить меня в урановую шахту, когда я стал огрызаться на ругань
Хрущева. Да, пригрозил, и я ему на это сказал: «Или ваши информаторы обманывают вас из своих соображений,
или вы обманываете главу партии из своих соображений. Я тебя не боюсь. Ты имеешь дело с человеком, который
в любой момент может себя шлепнуть». После этого я увидел влюблен­ный взгляд Хрущева.

— У Аксенова вы говорите Шешелину: «Не мешайте на­шей беседе с главой правительства!»

— Это первое, что я ему сказал. Мне подчеркивание моего геройства претит. Но Васе надо было меня
выписать по стереотипу, который давно сложился в головах многих людей. Меня даже обижает, что
на первое место ставят мою задиристость, а не то, чем до­рожу я сам: например то, что я проиллюстрировал
Данте, что выиграл международные кон­курсы у таких корифеев, как Сальвадор Дали, Ренато Гутту­зо.
Это мало кого интересует. А какая-то моя драка описа­на почти всеми, кто писал об этом времени.
Вот Юрий Карякин пишет в своих мемуарах, что я, пьяный, влез в вагон-ресторан поезда и кричал,
что ЦК захватил вагон-ресторан и никого туда не пускает. Я сам такого, ей-богу, не помню.

Изображение

Хрущев был двойственной натурой. То он меня обвинял в участии в империалистическом заговоре,
утверждал, что я глава тайного Клуба Петефи, а то обнимал, ласково смот­рел в глаза, чуть ли не
целовал. Я пришел к выводу, что, отме­нив сталинский страх, он вдруг понял, что управлять этой
раз­нородной многонациональной страной, управлять аппаратом, даже самыми близкими людь­ми,
без страха невозможно. Он был весь соткан из неожидан­ностей: мог человека сделать Героем Советского
Союза, а по­том посадить в тюрьму. Окру­жение Хрущева, аппаратчики его страшно боялись. Помню, сказал ему:
«Вас же эти люди обманывают! А ну, скажите, кто из них внушил вам, что вы раз­бираетесь в искусстве?»
Вдруг все попятились, чтобы не по­пасть ему на глаза. Я видел, как они дрожали, тряслись. А он такое мог
отмочить! Как-то говорит: «Мне доложили, что Майю Плисецкую не вы­пускают за границу. Я сказал товарищам:
что же это такое?! И вот ее выпустили. Она там попала в капиталистические страны и, представьте себе, то­варищи,
вернулась! Чем прославила советское искусство!».

Но к 1964 году все были охвачены каким-то предчувст­вием, если еще и не краха, то уж точно ясным ощущени­ем,
что «все не так, ребята». Все референты и советники Хрущева, а впоследствии ко­манда Горбачева и Яковлева,
были читателями и тайными поклонниками либерально-оппозиционной литературы. Они наизусть шпарили Ев­тушенко,
Окуджаву, Галича. Интеллигентные люди. Не нужно забывать, что это были ребята, которые окончили философские
и исторические факультеты. Не просто выдви­женцы из деревни. Знали по нескольку языков. Такой ан­тисоветчины,
как у них, я не встречал даже у диссидентов. Конечно, высказывались они так только в частных разгово­рах.
На квартире у одного из личных референтов Брежнева я слушал запрещенного Галича и Окуджаву, и он в такт
дирижировал. Эти люди, как сейс­мографы, чувствовали скорое пришествие перемен.

Изображение

— Под псевдонимом Килькичев выведен секретарь ЦК Леонид Федорович Ильичев, тогдашний главный идеолог
партии, серый кардинал. Вы его лично знали?

— Я с ним встречался, и не один раз. Человек непростой, тертый калач. В те годы, в силу обостренной ситуации,
у меня был волчий нюх и во­инский дух. Потом, правда, растерял бойцовские качест­ва. Но тогда шел ва-банк,
был абсолютно беспределен, мог говорить партийным бонзам в глаза жуткие вещи. И Ильи­чеву говорил.
Вроде бы нары­вался, но часто после таких дерзостей вдруг видел добро­желательный взгляд.

Как надгробие Хрущева я сделал из черно-белых глыб, так и все те люди состояли из разных слоев. Они были
противоречивы и непосле­довательны как само время. Они были услужливы и трус­ливы. Все бл…ди с эпохи
Вавилона пользуются одними и теми же приемчиками. У них нет инструкций, просто они знают, как кокетничать.
Все ребята из ЦК были раздвое­ны, жили двойной жизнью. Тот же Ильичев. Мой глав­ный и всех главный враг.
Но он, кляня меня, установил со мной почти заговорщичес­кие отношения. На встрече с Хрущевым в Манеже
подошел, укоризненно подергал за курточку: «Что это вы в та­ком виде?» — «Мы готовились к выставке всю
ночь, а мне не дали переодеться. Одежду принесли, но охрана сюда не впустила… — и еще не сдер­жался:
— Как вам не стыдно меня попрекать курточкой в стране трудящихся?!»

Изображение

Однажды, как карточный шулер, он бросил через стол в мою сторону пачку писем. «У меня нет времени
читать ано­нимки», — сказал я. «А что это у вас за татуировка на левой руке?» — спросил он. «Я был десантником
и веселым маль­чиком. Чтобы было понятно, у нас в Кушке мы пели песенку: «Там, где пехота не пройдет и
бронепоезд не промчится, где замполит не проползет, туда наш взвод ходил мочиться». Ильичев задрал рукав
и весело на меня посмотрел. От кисти до локтя его левую руку укра­шала татуировка голой бабы, обвитой змеей.

Изображение

Он меня вызывал к себе в ЦК и частенько мариновал дол­гим ожиданием. А мне хоть бы хны.
Я написал пособие «Ме­дитация до допроса, во время и после», этот справочник ходил по рукам.
Цековские референ­ты зачитывались, просто чуть не зацеловывали меня от удо­вольствия.
Там были полезные советы про подстройку свер­ху и снизу, по системе Станиславского.
Ну вот например: начальство любило начинать с тобой разговаривать полуше­потом. Мне это очень
трудно, потому что я был контуженый, у меня со слухом давно дела плохи. Значит, начинает
раз­говаривать так… (бормочет). Если ты поддаешься на эту уловку и отвечаешь внятно, он подстроился
сверху. А если ты отвечаешь тем же… (бормо­чет), собеседник начинает на­клоняться к тебе и прислуши­ваться.
Значит, ты подстроился снизу. Или он начинал орать: «А что это вы!.. Вы забыли, где вы живете?!»
Чтобы тебя морально раздавить, расплющить. Надо было ошеломлять дерзостью, заорав: «А ты что сам
распус­тился, сука?! Я такого, как ты, в свое время у параши на четы­ре кости ставил, пошел вон!»
И начальство путалось! А поче­му? Рабская натура. Он сразу ду­мал, что если я на него, старше­го
лейтенанта, так ору, значит, у меня знакомый полковник, а то и генерал в корешах. Вот он на тебя
смотрит, значит, очами «сталинского сокола». Всезнаю­щими, водянистыми гляделка­ми. Причем не
было ни одного ясного взгляда, голубого или карего, а какие-то такие мут­ные… моча помойная.
Так он смотрит на тебя пристально, а ты ему смотри в переносицу, между бровями. И никак не ре­агируй.
Он что-то говорит, а ты делай так: «Угу». И он обмякает. У него партийный задор, как мой папа называл,
«пролетарский чух», мгновен­но выходит. Вот такие реко­мендации. Но они оказывались действенными
в кабинетных разговорах, а на больших пар­тийных сборищах Хрущев меня полоскал, и не только меня,
причем страшно. Он го­ворил, что я руководитель Клу­ба Петефи, и пальцем показы­вал, как я его хочу застрелить:
«Сюда, сюда, сюда!..» Справа от меня сидела Фурцева, которая держалась за мое правое ко­лено, а слева —
Евтушенко, он схватился за левое. И оба шеп­тали: «Эрнст, не озлобляйся, не озлобляйся…» Они боялись, что я могу
что-нибудь сделать страшное. А Фурцева и за себя боялась, потому что ей сильно доставалось из-за меня.
Эта да­мочка говорила: «Слушайте, ну перестаньте, ну сделайте что-нибудь красивое! Сейчас с вами говорит
не министр культуры, а женщина. Пожалейте женщи­ну! Если бы вы знали, сколько у меня неприятностей из-за вас…
Товарищи так сердятся!»

Изображение

Так вот, я сидел на много­часовых собраниях. Если бы они знали, чем я занимался. Я очень много видел обна­женных
людей, натурщиц и натурщиков, поэтому развле­кался тем, что раздевал весь президиум, все Политбюро, всех докладчиков.
Сидел и рассматривал: «Ну вот у это­го точно старческая жопка в виде мешочка и торчит кость копчика». Значит… вот, я сижу.
И раздеваю их. И спасаюсь. И эти чудовища хтонические не кажутся мне страшными, а кажутся жалкими. Кроме того, все-таки
не забывайте — я не хвастаюсь, но медициной установлено — люди, кото­рые пережили клиническую смерть, а я два раза умирал
и был реанимирован, вытащен из морга и оживлен, конеч­но, обладают не совсем нор­мальной психикой. Это не бесстрашие,
а нечто другое, какая-то отстраненность. Мне всегда было непонятно: поэты шумят, блядь, ах, не напечата­ли какое-то стихотворение...
Ну что это такое в сравнении с жизнью, со смертью, с Богом, с бесконечностью, с историей...

Изображение

— На одном из снимков с Хрущевым вы в официальном костюме. Все-таки заставили вас отказаться от легкомыслен­ной курточки?

— Да, мне сшили костюм, возможно, у упомянутого Ак­сеновым московского муж­ского портного Запеканека.
Я называл это произведение портняжного искусства «кос­тюмом имени ЦК». Меня по­началу смутило, что у
брюк мотня была, как на украин­ских шароварах. Я и так невысокий, а с этой мотней просто какой-то веласкесовский
кар­лик. Таня Харламова, моя тог­дашняя подруга, объяснила: «Эрнст, как ты не понимаешь? Он шьет для старых людей,
им жмет мошонку...» Я гово­рю: «А я-то думал, что они там автомат Калашникова держат»).

— Интересный эпизод, ког­да на встрече в Кремле Хру­щев вызывает на трибуну для общественной «порки» одного
писателя за другим.

Изображение

— Улизнуть было ни­как невозможно. Все ходи­ли на встречи как милень­кие — скульпторы, поэты, балетмейстеры,
бедный Шос­такович… Не по департамен­там приглашали, там, Союз композиторов или писате­лей, МОСХ, нет, всех
скопом, гуртом, как скот на заклание гнали в Кремль. И попробуй не прийти.

— Очевидно, Хрущев вас уважал. Иначе не стала бы семья Никиты Сергеевича заказывать именно вам памятник
ему на Новодевичьем.

— В день, когда сняли Хру­щева, с этой ошеломляющей новостью мне позвонила та же Таня Харламова, референт
президиума Академии наук Я тут же набрал телефон Ле­бедева, первого помощника Хрущева. Произнес: «Здрав­ствуйте,
— и он меня сразу узнал. — Вы все время добива­лись, чтобы я написал Никите Сергеевичу письмо, в котором бы сказал,
как его глубоко ува­жаю, а я все отказывался. Но сейчас прошу передать Ники­те Сергеевичу, что я его дей­ствительно
глубоко уважаю за то, что он разоблачил «культ личности» и выпустил сотни тысяч людей из тюрем и лаге­рей. А наши
эстетические раз­ногласия перед лицом этого подвига я считаю несущест­венными. Передайте, что я ему желаю большого
здоровья, дол­гих лет жизни и спокойствия». Голос Лебедева дрогнул. Он сказал: «Эрнст Иосифович, я от вас другого не ожидал».
Я знаю, что мое надгробие Хрущеву родилось именно из этого раз­говора. Польская коммунистка во время открытия памятни­ка
сказала: «Никита Сергеевич был прав, когда просил, чтобы именно вы сделали ему надгро­бие после его смерти».

Нина Петровна присылала мне выдержки из мемуаров мужа, где были теплые слова обо мне, где он как бы косвен­но
извинялся.

Изображение

— Под сурдинку, вторым планом, но достаточно прозрачно Аксенов намекает, что именно Хрущев, не простив
Кеннеди унижения в связи с Карибским кризисом, организовал его убийство.

— «Таинственная страсть» — это отчасти фантастический роман. В реальности такая мысль абсурдна. Хотя этого
мы никогда не узнаем. Версия про «длинные руки» Хрущева гуля­ла тогда по Москве, будоражи­ла воображение.
Но я в это не верю. Потому что Хрущев не наивный мальчик. Не было бы Кеннеди, был бы кто-то дру­гой, Америка
воспроизвела бы его подобие.

Изображение

— Аксенов описывает пе­реживания Андреотиса-Вознесенского по поводу того, что он стерпел хамство на трибуне.

— Почитайте мемуары Андрона Кончаловского, где он описывает, как ночь не мог уснуть, гулял по Москве и ду­мал:
«Какой я трус, какой я жалкий… Ведь Эрнст Неизвест­ный мог, а я что?» Он страдал, оказывается. Я глубоко убеж­ден,
что жуткая ненависть ко мне, например, Союза худож­ников была совершенно не связана с тем, что я лепил все,
что они не лепили: кресты, каких-то кентавров… Я был сво­бодным человеком, но не они. Я не скрывал ничего:
что пью, матерюсь… Мог подраться. Ну да, я очень много пил. Два раза лечился и зашивался. Удиви­тельно, что
совсем не спился. За свою свободу я и платил, просто не мог жить иначе. Помню, как Женя Евтушенко пришел ко
мне в мастерскую, где было восемьсот работ в бронзе, малой формы. И ни одна из них не выставлялась! И тысячи
рисунков и гравюр. И вот он с пафосом рассказы­вал мне, что у него не напеча­тали двадцать стихотворений. Напечатали
пятьсот, а двад­цать нет. Лишили русский народ такого духовного богат­ства. Причем говорил Женя об этом чуть ли не со
слезами на глазах. Я слушал и думал: «Как тебе хорошо живется. А меня вот совсем не выставляют…» Я без этого просто
задыхался. Говорю ему: «Я тебя не пони­маю, Женя. Ты что, не знаешь, что я уже двадцать лет выки­нут из жизни?!

Изображение

— Помните эпизод, как Эр-Рождественский приходит к оргсекретарю Союза писателей Юрию Верченко,
а там сидит большой чин КГБ?

— Да, мы жили очень стран­ной жизнью. Ходил у меня в приятелях очень известный сценарист, я бы сказал,
чекистский писатель вроде Юлиана Семенова. В большом чине. В Доме литераторов за одним столом могли
сидеть душитель и диссидент и выпивать. Ду­шитель даже любил сидеть с диссидентом, это было модно!

Как-то этот знакомый чекист подсел ко мне. Я ему: «Слушай, Коля, вон свободный столик… Отсядь от меня!»
— «Что, я тебе неприятен?» — «Да ни в коем случае! Просто если я буду си­деть с тобой, публика подумает,
что я работаю на вас, а я никог­да не работал и не буду рабо­тать на вас и не хочу сплетен». А он говорит:
«Эрнст, так поду­мают только дураки. Если бы ты работал на нас, во-первых, я бы к тебе не подошел, чтобы
не раскрываться, нас за это наказывают. Во-вторых, умные люди поймут, что ты точно не работаешь на нас,
потому что я открыто подсел к тебе». Потом злобно оглянулся и говорит: «Ух, если бы мог, я бы тебе ска­зал,
сколько вокруг сидит «то­варищей», которые делают вид, что меня не узнают, а ведь не раз стояли чуть не на
коленях у меня на ковре и топили бли­жайших друзей, сволочи!»

Изображение

— Что вы можете сказать о Ваксоне-Аксенове?

— Прекрасная фигура ге­роя! Во многом соответствует живому Аксенову. Я Васю как друга очень люблю.
Но его экстремизм, который здесь явлен в спорах со всеми, не­сколько непривычен, не очень вписывается
в сложившееся у меня представление о нем. В том безумном мире он был вменяемым человеком. По крайней мере,
я держал его за вменяемого. Например, себя я за вменяемого не держал. Вы­соцкого не держал. Любимо­ва. Хотя
Любимов был доста­точно дипломатичен и ловок, старый лис.

Изображение

— А Тушинский-Евтушенко? Аксенов дает понять, что у него были какие-то тайные рычаги воздействия на власть.

Изображение

— Я лично не верю в тай­ные рычаги, а в явные верю. Я верю, что Женя мог быть «секретом короля»,
передат­чиком важных конфиденци­альных посланий. Ну, скажем, перед тем, как он отправлялся
в очередной вояж за океан, его мог вызвать Суслов или другой партийный бонза и сказать в ходе
неформальной, светской беседы: «Будьте любезны, если вы встретитесь с Кеннеди или Апдайком,
скажите им, что у нас и мыслей не было причи­нить вреда Америке, сделав то-то и то-то». И я понимаю,
поче­му Женя за такие вещи вполне мог ухватываться. Ему это не могло не льстить: я не послед­ний человек
в своей стране, смотрите, как со мной верхов­ная власть обращается. А раз так — дайте лучший отель, дай­те
переводчика, дайте медаль. Ничего в этом зазорного нет. Человек разумный всегда стре­мится для себя создать
благо­приятные условия существо­вания. Но в чем я абсолютно уверен: Женя никогда не был стукачом по
отношению к сво­им друзьям. Если перед Женей возникала дилемма — сделать добро или зло для товари­ща,
он всегда выбирал добро. Он был невероятно щедрым. Идешь куда-нибудь с Женей, и даже если договаривались
вскладчину, всегда за стол пла­тил он. В мою защиту Женя выступал смело. Когда Хрущев на одной из встреч
с интеллигенцией сказал, что Неизвест­ный протаскивает чуждые идеи в искусстве, он ему воз­разил:
«Ну что вы, Никита Сер­геевич! Он же фронтовик, его ранили, и вообще он испра­вится». На что Хрущев сказал,
что горбатого могила испра­вит. Тогда Женя ответил очень решительно: «Никита Сергее­вич, вы же сами нам
сказали, что прошло время исправлять могилами». И демонстративно ушел с трибуны, что было не­слыханно.

Изображение

Мы с Женей дружили боль­ше, чем с остальными ребята­ми, потому что он подвижный человек,
залетал с вытаращен­ными голубыми глазами и читал мне Окуджаву, Рождест­венского, Беллочку
Ахмадулину, пел Галича. У него гран­диозная память, все шпарил наизусть! Иногда, хоть и было
неловко, я вынужден был этот поток затыкать, потому что мне надо было работать.

— Правда, что Евтушенко помог вашей матери, поэтессе Белле Дижур, выехать за гра­ницу?

— Моя мама восемь лет была «в отказе». Я уже жил в Нью-Йорке, когда в очеред­ной раз сюда
приехал Женя. Я его попросил помочь ей вы­ехать. Он сказал: «А я тебе не ОВИР». — «Женя,
ты больше, чем ОВИР». Тогда он написал письмо Андропову. Очень человечное письмо. У меня
есть копия. «За что вы травите ста­рую женщину? Не пускаете ее к сыну. Она так тоскует по нему».
Смилостивились, вы­пустили маму и мою сестру. И таких проявлений добра и помощи со стороны
Евтушен­ко я видел много.

— И все-таки отношение к Евтушенко было неоднознач­ным. Очень комично описывает Аксенов
примеры хлестаков­щины, свойственные Тушинско­му, например насчет дружбы с Кастро.

— Признаюсь, Женя и меня смешил своими загра­ничными историями. Когда он выступал на встрече
с Хру­щевым, уверял, что хорошо знает испанский и по душам не раз беседовал с Фиделем. Правда,
мои знакомые испа­нисты уверяют, что Женя не мог без переводчика общать­ся с кубинским лидером
из-за недостаточного знания этого языка. Но в той же речи он с блеском использовал психо­логический
момент, чтобы надавить на Хрущева. Сказал, мол, Кастро очень удивлен, что Никита Сергеевич,
бес­страшный человек, так опол­чился на абстракционистов. Не побоялся разоблачить культ личности
Сталина и по­чему-то испугался художни­ков. У меня была маленькая скульптурка — солдат-инвалид
без руки и без ноги стоит, опершись на костыль. Женя отвез ее Фиделю Кастро в по­дарок. Кубинский
лидер со­брал, как Женя рассказывал мне, большой митинг, долго и пламенно говорил об этой скульптуре,
о стойкости рус­ских. Если, конечно, Женя это не выдумал.

Изображение

— Но почему все-таки Ак­сенов так наезжает на Тушинского-Евтушенко? По логике событий его должен
был боль­ше раздражать Эр-Рождест­венский, ведь именно он зани­мал видные посты в структуре власти.

Изображение

— Потому что Роберт был чистый, благородный и кра­сивый человек. Когда он при­ходил ко мне в мастерскую,
то приносил ощущение чело­веческого здоровья, красоты, даже гармонии. Всегда выгля­дел так, как будто
только что выскочил из бассейна. Кра­сивый, плечистый, губастый. Действительно, соглашусь с Аксеновым,
Эр походил на негра. Загорелый, толстые губы. Прежде чем что-то ска­зать, он их выпячивал. В нем была
мужская сила, сила аль­пиниста, лыжника, возмож­но, несколько простоватая комсомольская мужская сила.
Когда он волновался, подни­мал ворот плаща или пиджа­ка. Он был очень открытым, искренним, а людей больше
всего раздражает то, что Ле­нин называл двоежопством, характеризуя двойственность меньшевиков. Я Евтушенко
прямо говорил: «Женечка, быть официальным поэтом совершенно не стыдно, будь им! Были же официальные поэты:
Державин, Жуков­ский… Быть отщепенцем, изгоем вроде Франсуа Вийона или Артюра Рембо тоже не стыдно. Но у тебя,
Женя, длинные ноги. Ты стоишь на двух стульях, и они едут из-под тебя в разные стороны. Переступи уже на какой-то
один». Женька мог невероят­но раздражать самых разных людей, в том числе из власт­ных структур. Аксенов видел
ловкость Жени в таких делах, видел, как тот не вылезал из загранки и одновременно жаловался на притеснения,
и испытывал к нему сложное чувство — восхищение его недюжинным талантом вмес­те с отвращением к его стилю жизни.
Женя раздражал еще и потому, что он постоянно непонятно в чем оправдывал­ся. До сих пор оправдывается, что не стукач.

Изображение

— А какие отношения были у вас с Бродским?

— В России мы с ним больше были дружны, чем здесь. В конце шестидесятых Иосиф
появлялся у меня в мастерской в Москве. При­глашал в Ленинград. Я ездил, и мы
часто общались. В Нью-Иорке мы тоже встречались. Я и мой круг в эмиграции сделали
многое для получе­ния Иосифом Нобелевской премии. Я узнал о его победе прежде всех,
ночью. Мне по­звонили из Швеции. Послал ему телеграмму: «И на нашей улице праздник».
Я воспри­нял его победу как нашу об­щую. Впрочем, замечу, что Бродский считал себя
вправе использовать в своих целях крупных американцев, как творцов, так и чиновников.
Я ему говорил: «Слушай, ну что ты ходишь к этой даме, к этому, понимаешь, пижону из "Bora"…
Скучнейшие люди!» А он: «Ну, ебать же их нужно, туземцев!» То есть относился к ним чисто
потребительски.

Изображение

— Очень много места Аксе­нов уделяет личной жизни поэ­тов. Вас это увлекло?

— Я очень благодарен Васе за женщин «Таинственной страсти». Эротические
сцены невероятно светлые. Страсть, свет, желание; Пролетающий, медленно
тающий, который предупреждает: «Я защитник Ралисс». Что я могу добавить
вслед за моим другом к этой теме? Если бы я писал, луч­ше бы не сделал. Я считаю,
что Аксенов поступил совер­шенно правильно, подроб­но описав жен и любовниц.
Аксеновские описания кар­навалов, пьяных неистовств в Коктебеле великолепны.
Я одновременно влюблен во все его женские персонажи, потому что угадываю в них
дух Маргариты. Он описал и прославил целое поколение женщин, которых я знал и
тоже любил.

— Вы всех прекрасных дам опознали?

— Ну да, Ралисса — это же Майя, которую Аксенов отбил у знаменитого режиссера-
до­кументалиста Романа Кармена. В «Ожоге» ее звали лиса Алиса. Алиса-Ралисса.

— А Кочевой он потому что много по свету ездил, да?

— Кармен все время был в пути. Как Ян Тушинский.

— А кто такая Человекова, подруга Андреотиса, родившая ему сына? Похоже,
это собира­тельный образ, соединивший актрису Татьяну Лаврову и не­кую художницу,
родившую ему ребенка?

— Я этого не знаю. Воз­несенский интеллектуально абсолютно бесстрашен, это видно
по его стихам, но в раз­говорах на личные темы он был сдержан. С Лавровой я дружил
отдельно от них. Она приходила ко мне в студию, смотрела работы. У меня с ней не было романа.

Изображение

— Камп, скорее всего, Борис Полевой, настоящая фамилия которого Кампов. Он же выве­ден
в романе и под фамилией Луговой. А что это за дама, кото­рая с вами, Эрнст, уехала в Аме­рику,
а потом сбежала в Голливуд с режиссером, в котором угады­ваются черты Андрона Кончаловского
и Андрея Тарковского?

Изображение

— Да-да. У Аксенова я про­читал, что с кем-то уехал в эмиграцию. Аню это, естественно, страшно
заинтере­совало. Но ничего такого не было, я эмигрировал один. Первые мои женщины за границей —
немка, швейцар­ка, француженка, кто угодно, только не русские эмигрант­ки. Я просто как чумы их боялся,
наших эмигранток. Я сам от них сбегал. Потому что не выберешься из приключений, причем неаппе­титных.

Изображение

Что касается Кончаловского, мне нравились его нерв­ность, рефлексия. Он был исключительно страдающим
существом. Но быть в СССР золотой молодежью и не быть сволочью — это надо было иметь особый дар.

Изображение

— Девицы, облеплявшие ку­миров, — реальность или при­думка Аксенова? Признайтесь, вас тоже они донимали?

— К скульптору, худож­нику, даже известному, про­браться довольно несложно. Была такая организация,
«модельный цех», обслужи­вала членов МОСХа. Натур­щиков и натурщиц присы­лали. Однажды прислали девушку
Любу. Я приказал красавице стереть косме­тику и как можно скромнее одеться. Она из Ленинграда, бывшая барменша.
Бродс­кий приводил всю свою гоп­компанию в ее бар. Она из уважения к стихам всю эту банду поила за свой счет,
накопилась жуткая недоста­ча, и она от страха тюрьмы рванула в Москву. Таким об­разом, через друзей-поэтов,
появилась у меня. Подра­ботать. Очень статная, кра­сивая. Я ее рисовал. У меня много рисунков с нее.

Изображение

— Вам кидались на шею де­вочки?

— Мне — нет. Евтушенко и Вознесенскому — да.

— У них что, другой статус был, да?

— Ну конечно. Я же работя­га, грубый, в грязной куртке.

— А кто это Милка Колокольцева?

— Не знаю. Думаю, собирательный образ.

— В споре между Ваксоном и Эром пролегала линия принципиальных разногласий.
Рождественский считал, что Сталин плохой, но Ленин-то был хороший. Аксенов был,
как выясняется, твердый антикоммунист и говорил, что это два черта, мазанные од­ной
черной краской. Вы в те годы к кому были ближе по взглядам — к Аксенову или
к Рождественскому?

— К папе моему. К папе-бе­логвардейцу.

Изображение

— Поговорим о вашем отъ­езде в эмиграцию. Глад, Гла­диолус Подгурский, это, ско­рее всего, Анатолий
Гладилин, который уехал раньше других. Вот Известное говорит: «Нет, Глад, тебе не удастся уехать
первым, потому что первым уеду я…» Что вас подталкивало к отъезду?

— Алкоголь и дурной ха­рактер. В романе Александра Зиновьева «Зия­ющие высоты» Мазиле, про­тотипом
которого был я, за­давали вопрос: «А если тебе дадут все оформлять в этой стране, ты останешься?» —
«Нет, — говорил Мазила, — не останусь, я больше не хочу». Меня несколько раз пытались вербануть,
но не получилось. В МОСХе сказали: «Вы должны зайти туда-то», я не знал зачем. Пришел, оказалось:
гостиница, и там какой-то лейтенантик начал предлагать работать. На что я сказал: «Я вас не по­нимаю». —
«Что, у вас отвра­щение к нам?» Я сказал: «Нет, у меня нет отвращения. Во всех государствах есть такие
инсти­туты, как во всех организмах есть почки. Но у меня возра­жение: глаз не может стать жо­пой, а жопа —
глазом. Я гений! Дайте мне служить Родине моим гением!» И ушел.

Изображение

— Но вы же уезжали как по­литический эмигрант?

Меня выталкивали. Вы­зывали и говорили: «Если не уедешь, мы тебя либо в тюрь­му, либо в психиатричку…»
В семьдесят пятом году мне популярно объяснили: либо туда, либо сюда. И несколько раз ломали ребра,
пальцы, в общем, выталкивали. Я даже попадал после избиений в Склифосовского. На мастер­ской малевали
фашистские знаки и писали «Убирайся вон, бракодел!». Поломали работы, которые я сделал за тридцать лет,
молотками раз­били почти все!

Изображение

— Чем для вас сегодня яв­ляется оттепель, столь носталь­гически щемяще описанная Аксеновым?

— В шестидесятые годы со­ветские люди как бы очнулись от магического сна. Мы были загипнотизированы
адовыми, языческими идолами. Поэ­зия первой освобождалась от власти демонов. Поэт-меди­ум становился
проводником таинственных инспираций, и чем случайнее, тем вернее слагались стихи навзрыд. Я считаю
всю эту группу заме­чательных поэтов и писателей моими друзьями. Я всегда жил как ведьма на метле.
Живы? Ну и живите. Большего я от вас не требую. Или как водолаз, который выныривает из-под воды и
говорит: «Ах, войны нет? Ну, тогда все в порядке!» И — обратно.

Изображение

Источник: http://art-of-arts.livejournal.com/434682.html
Andrey Feldshteyn
http://www.cartoonblues.com
Аватара пользователя
Andrey Feldshteyn
 
Сообщения: 11012
Зарегистрирован: Вт июл 04, 2006 12:45 pm
Откуда: Minneapolis, USA

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Юрий Акопян » Сб дек 03, 2016 7:28 am

Симпатичная и цельная натура.
О какой "курточке" он говорит? - на всех фото на нем черный костюм.

В споре о "шестидесятниках" я на стороне Бродского.
Если тебе трудно превзойти Фу Си, ты можешь по крайней мере стать товарищем Цзи Кана и Жуань Цзи.

Лягушка хоть и прыгуча, а из корзины не выпрыгнет.
Аватара пользователя
Юрий Акопян
 
Сообщения: 12725
Зарегистрирован: Пт фев 23, 2007 5:36 pm
Откуда: Москва

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Andrey Feldshteyn » Вс дек 04, 2016 2:30 am

Настоящий мужик, он и говорит монументально, осязательно.

Насчет же споров, тут спорить, наверное, можно было лет 40-50 назад.
Сейчас-то уже все понятно. И на Кубe, и в России, и в Корее.

Лет 15 назад иду я по заурядной улице в районе Сохо, и тут, надо же, вижу легендарную фамилию в окне на первом этаже.
Дверь в мастерскую была заманчиво полуоткрыта, но тут на меня какой-то ступор напал. Не то, чтобы так уж сильно заробел,
но чувство было такое, как если бы там за дверью сидел живой Сократ со всей его античной мудростью. Ну зачем бы я ему со своим
досужим любопытством?! Так и не решился войти. Жалею, конечно...

Изображение
Andrey Feldshteyn
http://www.cartoonblues.com
Аватара пользователя
Andrey Feldshteyn
 
Сообщения: 11012
Зарегистрирован: Вт июл 04, 2006 12:45 pm
Откуда: Minneapolis, USA

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Юрий Акопян » Вс дек 04, 2016 5:56 am

Да я не так чтобы спорить. Просто тут недавно сериал был по книге Аксенова "Таинственная страсть", ну я серии полторы нечаянно посмотрел, так что невольно задумался о делах минувших.

У Аксенова одна "Затоваренная бочкотара" не потеряла для меня обаяния, после выхода в свет книги подробного комментария к ней покойного ныне филолога Юрия Щеглова она как бы обрела статус шедевра.
Если тебе трудно превзойти Фу Си, ты можешь по крайней мере стать товарищем Цзи Кана и Жуань Цзи.

Лягушка хоть и прыгуча, а из корзины не выпрыгнет.
Аватара пользователя
Юрий Акопян
 
Сообщения: 12725
Зарегистрирован: Пт фев 23, 2007 5:36 pm
Откуда: Москва

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Andrey Feldshteyn » Вс дек 04, 2016 7:56 am

Согласен насчет "Бочкотары" (увы, Щеглова не читал). К сожалению, продирался с трудом через многие Аксеновские вещи,
разве что "Остров Крым" был исключением.
Andrey Feldshteyn
http://www.cartoonblues.com
Аватара пользователя
Andrey Feldshteyn
 
Сообщения: 11012
Зарегистрирован: Вт июл 04, 2006 12:45 pm
Откуда: Minneapolis, USA

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Борис Эренбург » Вс дек 04, 2016 12:50 pm

Не продирался, не читал, не привлекался. Но этот роман меня очаровал, и прежде всего своими действующими лицами.
И атмосферой тех 60-х, и "пролетающего", и... пролетевшего.
"Книга завораживаю­ще мистическая"...
С пожеланием успехов - Борис Эренбург
Best regards - Boris Erenburg
Аватара пользователя
Борис Эренбург
 
Сообщения: 8518
Зарегистрирован: Ср мар 14, 2007 1:29 am
Откуда: Israel

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Алексей Михайлусев » Вс дек 04, 2016 3:03 pm

Кстати, в сериале роль Неизвестного вполне мог сыграть и Борис Эренбург-внешне уж больно похожъ!
Алексей Михайлусев
 
Сообщения: 208
Зарегистрирован: Вс окт 25, 2009 1:25 pm

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Andrey Feldshteyn » Вс дек 04, 2016 3:50 pm

Мне кажется, что Боря больше на Аксенова похож. Только вчера подумал...
Andrey Feldshteyn
http://www.cartoonblues.com
Аватара пользователя
Andrey Feldshteyn
 
Сообщения: 11012
Зарегистрирован: Вт июл 04, 2006 12:45 pm
Откуда: Minneapolis, USA

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Юрий Акопян » Вс дек 04, 2016 4:15 pm

Евгений Евтушенко хочет подать в суд на создателей фильма «Таинственная страсть»
http://www.kp.ru/daily/26603.5/3620121/
Если тебе трудно превзойти Фу Си, ты можешь по крайней мере стать товарищем Цзи Кана и Жуань Цзи.

Лягушка хоть и прыгуча, а из корзины не выпрыгнет.
Аватара пользователя
Юрий Акопян
 
Сообщения: 12725
Зарегистрирован: Пт фев 23, 2007 5:36 pm
Откуда: Москва

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Борис Эренбург » Пн дек 05, 2016 1:06 pm

Во как! На всех похож. Когда-то был на Иртеньева...
Что называется, типичная внешность...
С пожеланием успехов - Борис Эренбург
Best regards - Boris Erenburg
Аватара пользователя
Борис Эренбург
 
Сообщения: 8518
Зарегистрирован: Ср мар 14, 2007 1:29 am
Откуда: Israel

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Юрий Акопян » Чт дек 08, 2016 1:17 pm

Эрнст НЕИЗВЕСТНЫЙ

У Неизвестного сидели гости. Эрнст говорил
о своей роли в искусстве. В частности, он
сказал:
— Горизонталь — это жизнь.
Вертикаль — это Бог. В точке
пересечения — я, Шекспир и Леонардо!..
Все немного обалдели. И только
коллекционер Нортон Додж
вполголоса заметил:
— Похоже, что так оно и есть...
Раньше других все это понял Юрий
Любимов. Известно, что на стенах
любимовского кабинета расписывались по
традиции московские знаменитости.
Любимов сказал Неизвестному:
— Распишись и ты. А еще
лучше — изобрази что-нибудь.
Только на двери.
— Почему же на двери?
— Да потому, что театр могут закрыть.
Стены могут разрушить. А дверь я всегда
на себе унесу...

Сергей Довлатов
Последний раз редактировалось Юрий Акопян Чт дек 08, 2016 1:19 pm, всего редактировалось 1 раз.
Если тебе трудно превзойти Фу Си, ты можешь по крайней мере стать товарищем Цзи Кана и Жуань Цзи.

Лягушка хоть и прыгуча, а из корзины не выпрыгнет.
Аватара пользователя
Юрий Акопян
 
Сообщения: 12725
Зарегистрирован: Пт фев 23, 2007 5:36 pm
Откуда: Москва

Re: Эрнст Неизвестный «О друзьях - товарищах»

Сообщение Юрий Акопян » Чт дек 08, 2016 1:28 pm

Изображение

1962. Министр культуры Екатерина Фурцева, поэт Евгений Евтушенко и скульптор Эрнст Неизвестный
Если тебе трудно превзойти Фу Си, ты можешь по крайней мере стать товарищем Цзи Кана и Жуань Цзи.

Лягушка хоть и прыгуча, а из корзины не выпрыгнет.
Аватара пользователя
Юрий Акопян
 
Сообщения: 12725
Зарегистрирован: Пт фев 23, 2007 5:36 pm
Откуда: Москва


Вернуться в Культур-мультур

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1