О гражданском мужестве
Добавлено: Пт мар 11, 2011 5:50 amМы тут нередко касаемся этой темы в разных ее аспектах, начиная от Б. Ефимова и продолжая обсуждениями политической карикатуры и актуальности...
Мне кажется, это интересный материал - в смысле, более широком, нежели тема, которой он посвящен...
ГЕРОИЗМ И РАБСТВО
Михаил РУМЕР
Рассказ о трех танкистах в контексте истории XX века
Фотография из советской газеты начала 1980-х гг. За столом президиума некоего собрания – рядок немолодых людей с печально напряженными лицами, два из которых известны всей стране – это Элина Быстрицкая и Аркадий Райкин. Между ними пожилой человек в генеральском мундире с двумя звездами на погонах. Идет пресс-конференция представителей еврейской общественности, предшествующая созданию Антисионистского комитета, во главе которого встанет генерал Драгунский.
«Убегай, мой мальчик»
Израильский врач-репатриант Иона Деген рассказывает в своей автобиографической книжке с многозначительным названием «Из дома рабства» о том, как он, 20-летний лейтенант-танкист, находившийся в августе 1945 г. в резервном полку, стремился при сопротивлении высокого военного начальства демобилизоваться, с тем чтобы иметь возможность поступить в медицинский институт. Он приходит за советом к своему комбату, полковнику, дважды Герою Советского Союза Давиду Драгунскому. «Гвардии полковник, молча долго смотрел на меня, потом вдруг сказал на идиш: – Антлейф, ингелэ (убегай, мой мальчик). Значение слов мне, конечно, было понятно. Не понимал я только их смысла. Комбат заметил это и рассказал мне о том, как его еврейское происхождение мешало ему в детстве и после, даже и сейчас. Рассказал, что все его товарищи – не евреи, даже значительно менее способные и не дважды Герои – уже генералы, а он всѐ еще полковник. – Антлейф, ингелэ, нечего тебе, еврею, делать в армии… Если ты будешь хорошим врачом, у тебя появится хоть какая-то независимость. Может быть, это и будет защитой от антисемитизма. А вспомнишь мое слово – он будет с каждым годом страшнее». Напомню: разговор происходит летом 1945-го, только что кончилась война, где главным лозунгом, главной целью побежденной стороны было уничтожение еврейства. И вот победитель в этой войне, ее герой, 35-летний еврей, у которого в Холокосте погибла вся родня, говорит другому победителю, 20-летнему еврею о том, что антисемитизм в их стране будет всѐ страшнее, и с отеческой теплотой советует ему на идише, этом языке их предков, бежать из армии-победительницы. Театр абсурда? Нет, реальная российская действительность 1940-х гг. прошлого века.
Старший и младшийУ этих двух людей – общее боевое прошлое. Младший – 17-летним мальчишкой, не окончив школы, ухитрился попасть на фронт, пройти через все мыслимые и немыслимые испытания, воевал в разведке, командовал танковым взводом, ротой, поучил прозвище Счастливчик, так как выживал там, где погибали все, был изранен, увешан наградами, дважды был представлен к званию Героя Советского Союза, но получил отказ из-за еврейского происхождения; обладая явным поэтическим даром, в том военном аду писал
стихи, одно из которых впоследствии Евгений Евтушенко назвал лучшим стихотворением о войне. Не могу не привести его:
Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит.
Это написано в декабре 1944 г. Вот такое у него было видение и ощущение войны. Старший же, будучи лучшим комбригом знаменитой танковой армии Рыбалко, получил две геройских звезды. Одну – за форсирование Вислы и создание Сандомирского плацдарма, на котором он вел упорные бои, сам возглавляя танковые атаки. А другую – за форсирование берлинского канала Тельтов и соединение с частями Второй танковой армии генерала Кривошеина (тоже еврея, между прочим), что привело к рассечению немецкого гарнизона и падению Берлина. Затем был стремительный бросок бригады на Прагу и ее освобождение.
Драгунский славился не только личной храбростью, но и поразительной изобретательностью, находчивостью в боевых условиях. Еще перед войной он, будучи командиром танковой роты на Дальнем Востоке, догадался превратить свой танк в амфибию и, загерметизировав все отверстия, провел его под водой через бурную реку. А на Висле комбриг, не дожидаясь задержавшихся в пути средств переправы, форсировал реку на наспех сколоченных из бревен и досок плотах, благодаря чему, собственно, и был захвачен Сандомирский плацдарм.
Откуда у этого сына портного из украинского местечка было такое уменье воевать, такое презрение к опасности, такой порыв вернуться на поле боя, заставлявший его, тяжело раненного, досрочно выписываться из госпиталя и устремляться в свою бригаду, сказать трудно. Но то была его война, где в пламени Холокоста погибли более 70 его родственников, в том числе отец, мать, две сестры, где на фронте пали два его брата. И парад Победы на Красной площади, в котором он участвовал, был его личным парадом. Но парад кончился, и начались послевоенные будни, в которых ему постоянно приходилось помнить о своем еврействе, медленно карабкаясь по лестнице должностей и званий, служить на окраинах империи – в Сибири, в Закавказье. Генерал-майора ему дали в 1949-м по окончании Академии Генштаба. Потом он командовал дивизией, армией. В конце 1960-х уже в звании генерал-лейтенанта стал начальником Высших офицерских курсов «Выстрел». Он понимал: за карьерный рост приходится расплачиваться созданным ему реноме послушного еврея. Его использовали для демонстрации отсутствия антисемитизма в стране, посылали на всевозможные международные конференции, где он говорил о дружбе народов, царящей в Советском Союзе, осуждал сионизм, «израильскую военщину» в духе героя знаменитой песни Галича, но, когда такие пропозиции звучали из уст боевого генерала-еврея, героя войны, это считалось хорошим козырем в пропагандисткой игре. Расплачивались же с ним за послушание звездами на погонах, в конце концов он стал генерал-полковником.
У его младшего собеседника, которому Драгунский после войны дал совет убегать из армии, жизнь складывалась по-другому. Он стал не просто врачом, а блестящим, известным врачом, хирургом-ортопедом, которому даже антисемитские эскапады его начальников не помешали сделать карьеру, стать доктором медицинских наук. В 77-м он, тем не менее, бежал «из дома рабства», в котором оставался его бывший командир, уехал в Израиль и там тоже получил признание и известность как замечательный врач и писатель.
Оттуда Деген следил за тем, что происходило в стране, где он родился, воевал и прожил полвека. Когда по телевидению показали знаменитую пресс-конференцию, о которой шла речь в начале этой статьи, он писал: «Драгунского трудно было узнать. Нет, не потому, что он постарел. И тогда, в 1945 г., мне, 20-летнему лейтенанту, он казался почти стариком. Всѐ относительно. Нет. Тогда он был человеком, героем, личностью… Сейчас это была жалкая марионетка в компании марионеток. Сейчас его окунули в дерьмо по самые уши, а он радовался запоздавшему на 20 лет очередному воинскому званию. В этот вечер навсегда перестал существовать для меня комбриг Драгунский. В этот вечер я окончательно понял, что военное и гражданское мужество – величины несравнимые».
О военном и гражданском мужестве
Вскоре после этой конференции генерала вызвали в отдел пропаганды ЦК КПСС: «Есть мнение – назначить вас председателем создаваемого Антисионистского комитета…» Вот как он рассказывал пять лет спустя своему биографу об этом разговоре в ЦК: «Ни в каком самом скоротечном бою мне не нужно было так быстро принимать решение. Ведь слова „есть мнение“ тогда означали решение Политбюро… Отказаться – можно попасть и в лагерь, согласиться – не все поймут, но будут средства. Наряду с неясной еще борьбой с сионизмом, можно будет оказывать помощь нуждающимся евреям… Я согласился».
Господи, какой жалкий лепет, какое безнравственное смещение понятий. В бою-то он мгновенно принимал решение, рискуя жизнью и своей, и своих подчиненных. Здесь же… Ну какой там лагерь, это ж 1983-й год, никакой лагерь ему не угрожал в случае отказа. В крайнем случае убрали бы его с командования курсами «Выстрел», пришлось бы уйти на пенсию, которая и так ему «светила» вскорости, на 74-м году жизни. Вот предшественник его по руководству этими курсами, генерал Яков Григорьевич Крейзер, который в 1953 г. во время «дела врачей» в том же цековском кабинете наотрез отказался подписать так называемое «Письмо представителей еврейской общественности», требующее смертной казни для арестованных врачей-евреев, вот он рисковал, да еще как, головой рисковал, в лагерную пыль могли стереть, времена-то были сталинские. Да пронесло, и девять лет спустя еще генералом армии сделали. А у Драгунского риск был разве должностью, с которой и так вскорости по возрасту уходить пришлось бы. Согласился. Да как истово служил, бил в бубен, утверждал, что антисемитизма в Советском Союзе нет, обличал сионизм, глубокомысленно рассуждал о его родстве с нацизмом и так вжился в роль, что, когда в перестроечные времена решено было закрыть его комитет и передать помещение Московскому еврейскому культурно-просветительскому обществу, генерал обличал и это общество, называя его «организацией сионистского толка».
Умер Давид Абрамович в 1992 г., и уже после смерти, в том же году «награда догнала героя»: правительство Палестины в изгнании наградило его посмертно своим высшим знаком отличия и выделило пенсию его родным. А за десять лет перед тем у убитого на ливанской войне террориста было найдено удостоверение, подтверждающее, что подготовку он получил на высших офицерских курсах «Выстрел», и подпись рядом с печатью: генерал-полковник Драгунский.
Судьба Давида Драгунского заставляет задуматься о многом. И не только о разнице между героизмом на войне и гражданским мужеством. Я пытаюсь вообразить, что происходило в душе человека, восемь десятков лет прожившего в стране, которую он так доблестно защищал и которая заставила его говорить неправду о государстве, созданном как национальный дом его единоплеменников. Потерять семью в пламени Холокоста, разожженного тоталитарным режимом, объявившего евреев врагами человечества, подлежащими уничтожению, всю жизнь страдать от антисемитизма другого тоталитарного режима и верно прислуживать ему, извращая очевидную национальную истину, – как это всѐ совмещалось в одном человеке? Как совмещалось в одной душе героизм и рабство, высокое военное мужество и гражданский сервилизм? Здесь какая-то загадка, унесенная в могилу генералом.
Не мне, человеку, долгие годы проработавшему в советской журналистике, упрекать кого-либо в союзе с дьяволом тоталитаризма. Трудно было удержаться от компромисса. Но во всѐм же есть мера. А в общественной деятельности генерала Драгунского она была превзойдена.
История российская, как, впрочем, и любого другого государства, не только во внешних событиях – правлениях, войнах, социальных конфликтах, но и в душах людей, по которым тоталитарный режим проходит тяжелым колесом, раздавливая слабые. Разделяю горечь, которую вызвала у Ионы Дегена политическая деятельность его командира, его отчаянное непонимание того, что произошло в его характере.
Свой человек в своей стране
В заключение к истории двух танкистов – героев Второй мировой войны – хочу присовокупить третью, героем которой стал человек, годящийся Драгунскому во внуки, а
Дегену в сыновья, совершивший свой подвиг на другой войне, которую называют Войной Судного дня.
Как известно, она началась с внезапной атаки египетских и сирийских войск в праздничный день – Йом-Кипур – 6 октября 1973 г. Этот праздник 20-летний лейтенант-танкист Цви Грингольд встречал дома с семьей, в родном кибуце. Как только в два часа по всей стране взвыли сирены, возвестившие о начале войны, он отправился в свою танковую бригаду на Голанские высоты, где сирийцы бросили на прорыв укреплений 1400 танков против 170 израильских. Если бы оборона была прорвана до подхода резервов, то через несколько часов арабские танки были бы на улицах Тель-Авива и Хайфы. Лейтенанту было приказано собрать экипажи из уцелевших в первых боях танкистов и на двух боевых машинах выйти навстречу противнику.
В девять вечера Грингольд повел в бой свои две машины, вскоре подбил один сирийский танк, сам получил повреждения, пересел на другую машину, занял позицию на холме, уничтожил еще три вражеских танка и отправился на поиски противника. В 23.30 он обнаружил ни много ни мало 30 сирийских танков, с которыми ввязался в бой. Приборов ночного видения у израильтян тогда еще не было, и приходилось для эффективного ведения огня максимально сближаться с противником. Лейтенант открывал огонь с дистанции 20 м, после каждого выстрела меняя месторасположение. Противник, видимо, предположив после уничтожения нескольких его танков, что ему противостоит целое соединение, и не решаясь продолжать бой в темноте, отступил.
В час ночи Цвика (так его впоследствии стал называть весь Израиль) примкнул к группе из десяти прибывших танков резерва, но вскоре эта группа была уничтожена. Грингольду удалось спастись из своей горящей машины, но он получил ожоги лица и рук. Однако он снова переходит в другой танк и продолжает бой.
Утром Цвика примыкает к еще одной прорвавшейся резервной группе и уничтожает еще 12 вражеских танков. К тому времени, когда его – раненого и обожженного – отправили в больницу Цфата, на его счету было 30 подбитых танков.
Через полгода Грингольд уволился из армии, но в октябре 1974 г. вернулся еще на год на сверхсрочную службу, по окончании которой остался в резерве. Сейчас он живет в родном кибуце Лохамей ха-геттаот и работает, по одной версии, механиком, а по другой – одним из руководителей принадлежащего кибуцу завода соевых заменителей мяса. Он живет в своей стране, где его подвиг оценен по заслугам, и не испытывает никакого противоречия между боевым прошлым и гражданской позицией. Свой человек в своей стране.
Вот и весь рассказ о трех танкистах в контексте истории XX в.
Мне кажется, это интересный материал - в смысле, более широком, нежели тема, которой он посвящен...
ГЕРОИЗМ И РАБСТВО
Михаил РУМЕР
Рассказ о трех танкистах в контексте истории XX века
Фотография из советской газеты начала 1980-х гг. За столом президиума некоего собрания – рядок немолодых людей с печально напряженными лицами, два из которых известны всей стране – это Элина Быстрицкая и Аркадий Райкин. Между ними пожилой человек в генеральском мундире с двумя звездами на погонах. Идет пресс-конференция представителей еврейской общественности, предшествующая созданию Антисионистского комитета, во главе которого встанет генерал Драгунский.
«Убегай, мой мальчик»
Израильский врач-репатриант Иона Деген рассказывает в своей автобиографической книжке с многозначительным названием «Из дома рабства» о том, как он, 20-летний лейтенант-танкист, находившийся в августе 1945 г. в резервном полку, стремился при сопротивлении высокого военного начальства демобилизоваться, с тем чтобы иметь возможность поступить в медицинский институт. Он приходит за советом к своему комбату, полковнику, дважды Герою Советского Союза Давиду Драгунскому. «Гвардии полковник, молча долго смотрел на меня, потом вдруг сказал на идиш: – Антлейф, ингелэ (убегай, мой мальчик). Значение слов мне, конечно, было понятно. Не понимал я только их смысла. Комбат заметил это и рассказал мне о том, как его еврейское происхождение мешало ему в детстве и после, даже и сейчас. Рассказал, что все его товарищи – не евреи, даже значительно менее способные и не дважды Герои – уже генералы, а он всѐ еще полковник. – Антлейф, ингелэ, нечего тебе, еврею, делать в армии… Если ты будешь хорошим врачом, у тебя появится хоть какая-то независимость. Может быть, это и будет защитой от антисемитизма. А вспомнишь мое слово – он будет с каждым годом страшнее». Напомню: разговор происходит летом 1945-го, только что кончилась война, где главным лозунгом, главной целью побежденной стороны было уничтожение еврейства. И вот победитель в этой войне, ее герой, 35-летний еврей, у которого в Холокосте погибла вся родня, говорит другому победителю, 20-летнему еврею о том, что антисемитизм в их стране будет всѐ страшнее, и с отеческой теплотой советует ему на идише, этом языке их предков, бежать из армии-победительницы. Театр абсурда? Нет, реальная российская действительность 1940-х гг. прошлого века.
Старший и младшийУ этих двух людей – общее боевое прошлое. Младший – 17-летним мальчишкой, не окончив школы, ухитрился попасть на фронт, пройти через все мыслимые и немыслимые испытания, воевал в разведке, командовал танковым взводом, ротой, поучил прозвище Счастливчик, так как выживал там, где погибали все, был изранен, увешан наградами, дважды был представлен к званию Героя Советского Союза, но получил отказ из-за еврейского происхождения; обладая явным поэтическим даром, в том военном аду писал
стихи, одно из которых впоследствии Евгений Евтушенко назвал лучшим стихотворением о войне. Не могу не привести его:
Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит.
Это написано в декабре 1944 г. Вот такое у него было видение и ощущение войны. Старший же, будучи лучшим комбригом знаменитой танковой армии Рыбалко, получил две геройских звезды. Одну – за форсирование Вислы и создание Сандомирского плацдарма, на котором он вел упорные бои, сам возглавляя танковые атаки. А другую – за форсирование берлинского канала Тельтов и соединение с частями Второй танковой армии генерала Кривошеина (тоже еврея, между прочим), что привело к рассечению немецкого гарнизона и падению Берлина. Затем был стремительный бросок бригады на Прагу и ее освобождение.
Драгунский славился не только личной храбростью, но и поразительной изобретательностью, находчивостью в боевых условиях. Еще перед войной он, будучи командиром танковой роты на Дальнем Востоке, догадался превратить свой танк в амфибию и, загерметизировав все отверстия, провел его под водой через бурную реку. А на Висле комбриг, не дожидаясь задержавшихся в пути средств переправы, форсировал реку на наспех сколоченных из бревен и досок плотах, благодаря чему, собственно, и был захвачен Сандомирский плацдарм.
Откуда у этого сына портного из украинского местечка было такое уменье воевать, такое презрение к опасности, такой порыв вернуться на поле боя, заставлявший его, тяжело раненного, досрочно выписываться из госпиталя и устремляться в свою бригаду, сказать трудно. Но то была его война, где в пламени Холокоста погибли более 70 его родственников, в том числе отец, мать, две сестры, где на фронте пали два его брата. И парад Победы на Красной площади, в котором он участвовал, был его личным парадом. Но парад кончился, и начались послевоенные будни, в которых ему постоянно приходилось помнить о своем еврействе, медленно карабкаясь по лестнице должностей и званий, служить на окраинах империи – в Сибири, в Закавказье. Генерал-майора ему дали в 1949-м по окончании Академии Генштаба. Потом он командовал дивизией, армией. В конце 1960-х уже в звании генерал-лейтенанта стал начальником Высших офицерских курсов «Выстрел». Он понимал: за карьерный рост приходится расплачиваться созданным ему реноме послушного еврея. Его использовали для демонстрации отсутствия антисемитизма в стране, посылали на всевозможные международные конференции, где он говорил о дружбе народов, царящей в Советском Союзе, осуждал сионизм, «израильскую военщину» в духе героя знаменитой песни Галича, но, когда такие пропозиции звучали из уст боевого генерала-еврея, героя войны, это считалось хорошим козырем в пропагандисткой игре. Расплачивались же с ним за послушание звездами на погонах, в конце концов он стал генерал-полковником.
У его младшего собеседника, которому Драгунский после войны дал совет убегать из армии, жизнь складывалась по-другому. Он стал не просто врачом, а блестящим, известным врачом, хирургом-ортопедом, которому даже антисемитские эскапады его начальников не помешали сделать карьеру, стать доктором медицинских наук. В 77-м он, тем не менее, бежал «из дома рабства», в котором оставался его бывший командир, уехал в Израиль и там тоже получил признание и известность как замечательный врач и писатель.
Оттуда Деген следил за тем, что происходило в стране, где он родился, воевал и прожил полвека. Когда по телевидению показали знаменитую пресс-конференцию, о которой шла речь в начале этой статьи, он писал: «Драгунского трудно было узнать. Нет, не потому, что он постарел. И тогда, в 1945 г., мне, 20-летнему лейтенанту, он казался почти стариком. Всѐ относительно. Нет. Тогда он был человеком, героем, личностью… Сейчас это была жалкая марионетка в компании марионеток. Сейчас его окунули в дерьмо по самые уши, а он радовался запоздавшему на 20 лет очередному воинскому званию. В этот вечер навсегда перестал существовать для меня комбриг Драгунский. В этот вечер я окончательно понял, что военное и гражданское мужество – величины несравнимые».
О военном и гражданском мужестве
Вскоре после этой конференции генерала вызвали в отдел пропаганды ЦК КПСС: «Есть мнение – назначить вас председателем создаваемого Антисионистского комитета…» Вот как он рассказывал пять лет спустя своему биографу об этом разговоре в ЦК: «Ни в каком самом скоротечном бою мне не нужно было так быстро принимать решение. Ведь слова „есть мнение“ тогда означали решение Политбюро… Отказаться – можно попасть и в лагерь, согласиться – не все поймут, но будут средства. Наряду с неясной еще борьбой с сионизмом, можно будет оказывать помощь нуждающимся евреям… Я согласился».
Господи, какой жалкий лепет, какое безнравственное смещение понятий. В бою-то он мгновенно принимал решение, рискуя жизнью и своей, и своих подчиненных. Здесь же… Ну какой там лагерь, это ж 1983-й год, никакой лагерь ему не угрожал в случае отказа. В крайнем случае убрали бы его с командования курсами «Выстрел», пришлось бы уйти на пенсию, которая и так ему «светила» вскорости, на 74-м году жизни. Вот предшественник его по руководству этими курсами, генерал Яков Григорьевич Крейзер, который в 1953 г. во время «дела врачей» в том же цековском кабинете наотрез отказался подписать так называемое «Письмо представителей еврейской общественности», требующее смертной казни для арестованных врачей-евреев, вот он рисковал, да еще как, головой рисковал, в лагерную пыль могли стереть, времена-то были сталинские. Да пронесло, и девять лет спустя еще генералом армии сделали. А у Драгунского риск был разве должностью, с которой и так вскорости по возрасту уходить пришлось бы. Согласился. Да как истово служил, бил в бубен, утверждал, что антисемитизма в Советском Союзе нет, обличал сионизм, глубокомысленно рассуждал о его родстве с нацизмом и так вжился в роль, что, когда в перестроечные времена решено было закрыть его комитет и передать помещение Московскому еврейскому культурно-просветительскому обществу, генерал обличал и это общество, называя его «организацией сионистского толка».
Умер Давид Абрамович в 1992 г., и уже после смерти, в том же году «награда догнала героя»: правительство Палестины в изгнании наградило его посмертно своим высшим знаком отличия и выделило пенсию его родным. А за десять лет перед тем у убитого на ливанской войне террориста было найдено удостоверение, подтверждающее, что подготовку он получил на высших офицерских курсах «Выстрел», и подпись рядом с печатью: генерал-полковник Драгунский.
Судьба Давида Драгунского заставляет задуматься о многом. И не только о разнице между героизмом на войне и гражданским мужеством. Я пытаюсь вообразить, что происходило в душе человека, восемь десятков лет прожившего в стране, которую он так доблестно защищал и которая заставила его говорить неправду о государстве, созданном как национальный дом его единоплеменников. Потерять семью в пламени Холокоста, разожженного тоталитарным режимом, объявившего евреев врагами человечества, подлежащими уничтожению, всю жизнь страдать от антисемитизма другого тоталитарного режима и верно прислуживать ему, извращая очевидную национальную истину, – как это всѐ совмещалось в одном человеке? Как совмещалось в одной душе героизм и рабство, высокое военное мужество и гражданский сервилизм? Здесь какая-то загадка, унесенная в могилу генералом.
Не мне, человеку, долгие годы проработавшему в советской журналистике, упрекать кого-либо в союзе с дьяволом тоталитаризма. Трудно было удержаться от компромисса. Но во всѐм же есть мера. А в общественной деятельности генерала Драгунского она была превзойдена.
История российская, как, впрочем, и любого другого государства, не только во внешних событиях – правлениях, войнах, социальных конфликтах, но и в душах людей, по которым тоталитарный режим проходит тяжелым колесом, раздавливая слабые. Разделяю горечь, которую вызвала у Ионы Дегена политическая деятельность его командира, его отчаянное непонимание того, что произошло в его характере.
Свой человек в своей стране
В заключение к истории двух танкистов – героев Второй мировой войны – хочу присовокупить третью, героем которой стал человек, годящийся Драгунскому во внуки, а
Дегену в сыновья, совершивший свой подвиг на другой войне, которую называют Войной Судного дня.
Как известно, она началась с внезапной атаки египетских и сирийских войск в праздничный день – Йом-Кипур – 6 октября 1973 г. Этот праздник 20-летний лейтенант-танкист Цви Грингольд встречал дома с семьей, в родном кибуце. Как только в два часа по всей стране взвыли сирены, возвестившие о начале войны, он отправился в свою танковую бригаду на Голанские высоты, где сирийцы бросили на прорыв укреплений 1400 танков против 170 израильских. Если бы оборона была прорвана до подхода резервов, то через несколько часов арабские танки были бы на улицах Тель-Авива и Хайфы. Лейтенанту было приказано собрать экипажи из уцелевших в первых боях танкистов и на двух боевых машинах выйти навстречу противнику.
В девять вечера Грингольд повел в бой свои две машины, вскоре подбил один сирийский танк, сам получил повреждения, пересел на другую машину, занял позицию на холме, уничтожил еще три вражеских танка и отправился на поиски противника. В 23.30 он обнаружил ни много ни мало 30 сирийских танков, с которыми ввязался в бой. Приборов ночного видения у израильтян тогда еще не было, и приходилось для эффективного ведения огня максимально сближаться с противником. Лейтенант открывал огонь с дистанции 20 м, после каждого выстрела меняя месторасположение. Противник, видимо, предположив после уничтожения нескольких его танков, что ему противостоит целое соединение, и не решаясь продолжать бой в темноте, отступил.
В час ночи Цвика (так его впоследствии стал называть весь Израиль) примкнул к группе из десяти прибывших танков резерва, но вскоре эта группа была уничтожена. Грингольду удалось спастись из своей горящей машины, но он получил ожоги лица и рук. Однако он снова переходит в другой танк и продолжает бой.
Утром Цвика примыкает к еще одной прорвавшейся резервной группе и уничтожает еще 12 вражеских танков. К тому времени, когда его – раненого и обожженного – отправили в больницу Цфата, на его счету было 30 подбитых танков.
Через полгода Грингольд уволился из армии, но в октябре 1974 г. вернулся еще на год на сверхсрочную службу, по окончании которой остался в резерве. Сейчас он живет в родном кибуце Лохамей ха-геттаот и работает, по одной версии, механиком, а по другой – одним из руководителей принадлежащего кибуцу завода соевых заменителей мяса. Он живет в своей стране, где его подвиг оценен по заслугам, и не испытывает никакого противоречия между боевым прошлым и гражданской позицией. Свой человек в своей стране.
Вот и весь рассказ о трех танкистах в контексте истории XX в.
(символически) 
.