два века росс. карикатуры

[zlatkovsky]

1969

В 1969 году почти случайно познакомился с Владимиром Ивановым, к тому времени известного своими карикатурами в «Клубе 12 стульев» ЛГ и членом команды художников под именем «Великолепная четверка» - Вагрич Бахчанян, Виталий Песков и Игорь Макаров. После реорганизации газеты именно они определяли первые годы стиль рисунков и ревностно относились к появлению новых имен на шестнадцатой полосе газеты.
На мою просьбу дать информацию о международных конкурсах получил отрицательный ответ: «Какой же ты карикатурист? Эти твои рисунки больше напоминают станковую графику. Вот порисуй, опубликуйся в Клубе, тогда и посмотрим». Пришлось показать редакторам Клуба свои картинки из серии «Homo sapiens», но безрезультатно: «Что это? Совсем не смешно, сплошная трагедия. Какие-то голые мужики садомазохизмом занимаются. А потом такой сильно заштрихованный рисунок не воспроизводим в газете». (Это чепуха, прекрасно печатается).
Но! Случайно, в очередном номере «Шпилек» обнаружил объявление о конкурсе на тему «Человек-венец творения». Нарисовал в своей манере с десяток картинок и послал в г. Белавежа. А через пару месяцев обнаружил в тех же «Шпильках» свой рисунок «Очищение Земли». И тут же телеграмма в почтовом ящике: «Шановный пан, вероятно, не знает польского. Наш конкурс был только для местных авторов. Но мы присудили Диплом почета за великолепную работу. Поздравляем!»
Этот рисунок послужил «пропуском» на конкурсы, но не в группу художников ЛГ с их бережно хранимой от «посторонних глаз» информацией о конкурсах. Впрочем, группа вскоре распалась - Бахчанян уехал в Америку, Песков и Макаров начали работать над мультфильмами на телевидении, а самый талантливый из четверки Владимир Иванов окончательно спился.
Когда получил первые каталоги международных конкурсов, то быстро выяснилось, что никакой особой манеры рисования для участия в международных конкурсах не существует, и наряду с простым контурным рисованием, которая доминировала в отечественной прессе, благополучно соседствует сложная по исполнению графика. То есть, мои плотно заштрихованные работы целиком отвечали международным стандартам.
Открылось большое и интересное поле для приложения своих умений. Середина 70-х годов ознаменовалась бурной международной деятельностью в карикатуре. К ранее известным и знаменитым конкурсам в Монреале, бельгийском Кнокке-Хейст и итальянских Маростике и Бордигери, прибавилось с десяток соревнований в Югославии, Румынии и Болгарии. Значимы конкурсы были прежде всего каталогами, которые служили энциклопедиями манер, стилей сотен авторов. И очень важно – становилось очевидно, что ты не одинок в этом мире, появилось чувство сопричастности к пока еще лично незнакомым художникам, ты становился членом братства в профессии.
Появились и у наших художников премии, тем самым демонстрируя правильно взятое направление в современной карикатуре. Вот только денежное выражение призов очень долго никто не получал – со временем иностранная валюта в некоторых странах девальвировалась, а некоторым победителям Внешторгбанк предлагал унизительный курс перерасчета – по сорок копеек за доллар при реальной стоимости зеленого в 60 - 80 рублей.
Более того, при появлении в отечественных масс медиа информации об очередных победах советских художников на конкурсах премированные рисунки в отечественных масс медиа не публиковались. Вместо них печатались случайные картинки из архива редакций, и зритель, читатель видел какую-нибудь пустяковую работу, часто приводящую в замешательство: «Как? За эту ерунду дали премию? Ну, так и я смогу нарисовать!» Ну, ладно…со страшным флагом-топором - Главный приз в Кнокке,1973 г. еще как-то можно было понять – ведь как говорится «в доме повешенного не говорят о веревке». Но даже вполне безобидная башня не была опубликована - Главный приз в Габрово,1987 г. Впрочем, почему «безобидная»? Хорошо просматривается аналогия со строительством «светлого будущего», при котором основание башни разваливается на глазах.
Конечно, не надо было ожидать публикацию рисунков из серии «Эротика», которые стали появляться на публике только во время Перестройки.

К сожалению, каждый новый каталог становился предметом пристального изучения не только как путешествие по разным темам и авторам, но и как источник новых идей, гэгов для бесталанных авторов. Не представляло труда поймать очередного плагиатора или компилятора на заимствовании идей, но в ответ на инвективы слышалось: «Я это давно, раньше придумал», или «А я не видел, не могу же я все просмотреть!»
«Блестящим» мастером плагиата и компиляции был Валентин Розанцев, который разработал нехитрую схему создания «новых» произведений. Схема называлась «крутить, вертеть». Берется на рассмотрение любой рисунок из каталога, а можно и любую публикацию, изменятся все: люди на зверей, птиц, точка зрения-сверху, снизу, композиция с горизонтальной на вертикальную и т.д. Главное, не изменить сам ход, гэг.
Так с рисунка Александра Волоса (Польша) убирается сам флаг, на котором нарисован хамелеон, а хамелеон, цепляющийся за древко, сам становится знаменем. У Станислава Голы (Чехословакия) лабиринт сложной жизни, куда господь выгнал из Эдема Адама и Еву, заменяется на лабиринт секса. (Несусветная глупость!) После появления моего «Очищения Земли» моментально публикуются лунные кратеры после вырубки мужиком леса.


Были международные конкурсы и в Москве, но конечно с девизом «Сатира в борьбе за мир», но на них не допускались молодые авторы - «чудаки», по названию рубрики рисунков в Клубе 12 стульев. С размахом проводимые выставки «Сатиры…» демонстрировали только одну «борьбу» - против американского империализма, колониализма, против «израильской военщины», против «палача чилийского народа» Пиночета.
Ну, обязательно присутствовало еще с десяток голубков мира. Среди приглашенных сплошь редактора сатирических журналов стран Варшавского блока. И обязательно пригретые и прикормленные властью Херлуф Битструп, и Жан Эффель, лауреаты Международных Ленинских премий за мир и борец за права негров Харрингтон.
Кстати, когда Битструп случайно в 1977 году оказался на выставке членов Ленинградского клуба, то был несказанно поражен существованием «другой» карикатуры, о которой не имел представления, общаясь только с художниками «Крокодила».
Кстати, ни Бидструп, ни Эффель не были знаменитыми художниками в их странах. Так себе, средненькие.

[zlatkovsky]

моя био

Начиналось как у всех. С рождения.
Правда, с местом рождения «повезло» – родился в деревеньке Христофоровка, богом забытой в глуши Тамбовской области. Сорок изб, крытых соломой на единственной улице.
У других ребят места рождения – Домнино, Уварово, Переделкино – нормальные названия, а у меня – Христофоровка! И произносить неудобно, потому что непонятно, кто и что это? Только через двадцать лет узнал, что это имя святого Христофора, который перенес Христа через реку.
Мама появилась рожать меня здесь совершенно случайно. С девяти лет в детских домах, в 16 вступила в комсомол, в 19 добровольцем на фронт, защищать Родину. Умела печатать на машинке, закончила курсы радистов, определили ее в разведчики, а на самом деле в дивер-сионную группу.
Они, как и отряд Зои Космодемьянской, поджигали подмосковные деревни, чтоб «горела земля под ногами фашистов». Получила оско-лок мины под сердце, наградили медалью «За боевые заслуги», и снова пошла на фронт. Но с тяжелым ранением- с золотой лычкой опре-делили ее не на передний край, а в штаб инженерной бригады, где встретила будущего мужа – лейтенанта Михаила Златковского. А когда на четвертом месяце беременности уволили из армии, оказалось, что ехать рожать некуда. Вспомнила о сестре матери –тете Елене, которую и в глаза не видела, только по рассказам мамы знала, что фамилия тетки Ларина и живет в Тамбовской области в деревне Христофоровка.
Ей и написала, что так мол и так, примите племянницу. Но не с пу-стыми руками, привезу два офицерских аттестата. Вот на эти продук-товые карточки и выживала два года большая семья Лариных.
Отец в тринадцать лет своей мамой был отдан «в люди» - при-строила его в зажиточную семью в городе Орле, где сначала был про-стой прислугой, а позже стал учить детей грамоте и другим предметам, заработав тем самым трудовой стаж. В 16 лет-электромонтер, в 19 закончил рабочий факультет, в 1937 году поступил в Военную электротехническую академию в Ленинграде, где после зимней сессии рассматривался вопрос об увольнении из академии – только что выяс-нилось, что его отец Козьма Миколаевич, как враг народа был казнен. Спасли отличные оценки на экзаменах, первое место в лыжных гонках на первенство города среди слушателей военных академий и руковод-ство танцевальным ансамблем. Но груз отца – «врага народа» висел над ним всю жизнь. И еще лежала на сердце тяжесть предательства - в свои семь лет по приказу матери он официально отрекся от отца. Отец Козьма не принял «сергиянскую ересь» – сотрудничество церкви с большевиками и ушел в подполье священником Катакомбной церкви, тринадцать лет был в бегах и розыске и, наконец, пойман и расcтрелен в ноябре 1937 года.
А дальновидная мама делала моему папе чистую биографию. Отец же всю жизнь не мог ее простить за то, что выгнала из дома в люди.

Встретились на фронте две бездомные души – Серафима и Михаил. Она притулилась к нему чтоб быть защищенной от посягательств голодных мужиков на войне, он – чтоб впервые отогреться за многие годы одиночества. Разница в образовании, в культуре молодоженов была огромная. Она – в постоянной борьбе за выживание, в поисках куска хлеба и крова над головой, он- с отличием закончивший акаде-мию, знаток русской литературы, любитель классической музыки, по-эт-самородок, прекрасный спортсмен.

Вот в эту Христофоровку я и бывал «ссылаем» в 53-55 годах. Го-ворилось, что на каникулы к дедушке Тимофею и бабушке Елене, но «каникулы» не заканчивались к сентябрю, и приходилось идти в шко-лу, где в одной комнате сразу учились крестьянские дети с первого по четвертый классы, так что от класса к классу я пересаживался на дру-гие ряды парт, все ближе к окну. Пользовался славой «москвича» и внука деда Тимохи, самого богатого в деревне – только у него хата была крыта листовым железом, только он ремонтировал галоши у всех жителей – у него были огромные банки резинового клея и мешок резиновых обрезков, ворованные с тамбовского аэродрома мужем до-чери - старшиной, начальником хозяйственной части.
Такие долгие «каникулы» объяснялись продолжительными отпус-ками отца, которые получал в награду за выполнение секретных зада-ний – только через тридцать лет узнал, что он в те годы участвовал в минировании ядерными зарядами границ социалистического лагеря. Возвращаясь в Москву, отец с мамой и маленькой дочерью на четыре-шесть месяцев уезжали на курорты поправить здоровье, позагорать, потанцевать, испить грузинского вина. Ну а сын в это время пас гусей, коз, месил кизяковые кирпичи, резал торф, тушил загоревшийся стог сена (не иначе враги подожгли!), ездил на телеге с дедом на мельницу, враждовал с поросенком Васькой, а потом ревел, когда Ваську зареза-ли и пропустили через огромную мясорубку – так и не стал есть Вась-кину колбасу.

Бумаги для рисования не было, баба Елена с трудом выдавала тет-радки для уроков. Приходилось выполнять задания по разным пред-метам в одной тетрадке. А рисовать негде. Вся бумага в доме храни-лась для писем родственникам, все те же линованные или в клеточку страницы. По личной просьбе дед привозил оберточную серую бумагу рваными листами с ярмарки. Но ярмарки бывали редко. На этой бума-ге чернила расплывались кляксами, но и на ту бабка косила глазом: «Зачем портишь? В хозяйстве пригодится». Да и чернил не хватало – бабка постоянно удивлялась куда они деваются, ведь только что нали-ла из бутыли.
Серой осенью подкатывало к горлу …точно, меня родители забы-ли, и останусь здесь навсегда, среди этих неграмотных людей, без света и радио, рано ложащихся спать, наверное, любящих меня, но не в состоянии рассказать ни одной сказки, пьющих неимоверное количе-ство мутной жидкости по праздникам и орущих песни, в которых не разобрать слов. Это вечером, при свете свечей, а днем по праздникам баба Елена вынимала из сундуков пересыпанную нафталином и еще каким -то порошком из растений парадную одежду –деду потертый пиджак, серую косоворотку, поддевку и мешковатые штаны, себе –цветастую огромную шаль.
В престольные праздники, а их к моему удивлению было много, дед одевал новые сверкающие галоши, брился опасной бритвой «So-lingen» - подарок моего папы, подстригал усы, одевал старинную с высокой тульей фуражку и цеплял на поддевку солдатский крестик с маленьким всадником (солдатский Георгий четвертой степени - потом узнал) и медальку с портретом какого-то дяденьки. К нему обязатель-но подойдут на гулянье деревенские мужики то же с медалями, но с прошлой войны, и попросят отвернуть борт пиджака, поглядеть и по-трогать награды. А гулянье будет вокруг огромной ямы, заросшего бурьяном и наполненного мусором котлована за околицей, когда все взрослое население степенно будет кругами ходить парами вокруг ко-гда-то стоявшей здесь церкви, из кирпичей которой у многих стояли сараи. После разрушения храма село стало деревней.
Много было для меня необычного и удивительного в деревне –оказывается не у всех мальчишек в мошонке два яичка, вон, у соседа Федотки всего одно, а у Степки вообще нет!
- Обманули дурака на четыре кулака! - издевалась младшая сест-ренка Нинка надо мной, - прячут они их, засовывая в дырочки в живо-те.
И еще удивительное мастерство Степки щелкать длинным кнутом, вставляется камушек в окончание кнутовища и…резкий щелчок – камень пробивает насквозь тыкву, если, конечно, попадает.
Вот дед отрубил голову петуху, а тот, как ни в чем не бывало, стремглав побежал по двору, (через 20 лет нарисовал картинку об этом петухе, немного добавив сексуальности), зайдя за угол избы наткнулся на сестру Нинку - глаза на лоб! - писает стоя как мальчишка, вот баба Елена зовет мыться: «Ишь, какой грязный, весь в черноземе, полезай на лопату и в печку!»
Какая лопата?! Это же только в сказках – Крошечку-Хаврошечку баба Яга хотела сжарить в печке! Нет, ни за что! Какой ужас! Родная баба Елена оказывается баба Яга! Но тут даже дед Тимоха вмешался, открывает заслонку, силой сажает меня на лопату и засовывает в печь. А там!!! При свете свечи, сгорбившись сидят Нинка и Зойка и хохочут! Чугун с горячей водой, мочалки из соломы…Зола вместо мыла и впервые увиденные сиськи у Зойки. У Нинки только пупырышки.

Часто захаживал к нам в избу мой учитель Владимир Петрович с закатанным до плеча рукавом гимнастерки, орденом Красной звезды с облупленной эмалью. То за парой яиц, то за солью, то еще за какими-то мелочами - просил подшить штаны, залатать рубашку. Баба Елена ни отказывала ему ни в чем, приговаривая: «Ты уж, милок, не обижай маво внука Мишеньку, не ставь ему двоек!»
- Какое там! Он у вас, баба Лена, отличник. Таких бы побольше в классе.
Но я догадывался, что так часто он приходит чтоб лишний раз полюбоваться шестнадцатилетней сеструхой Зойкой, которая тотчас прыскала со смешком в кулачок и выбегала во двор. Бабка потом ей внушала: «А ты не гляди, что инвалид, не убогий же. Хороший мужик, не чета нашим деревенским. Образованный, герой войны! Пьяным никогда не замечала! И зарплата хорошая».
На третий год Зойки уже не было - уехала учиться на медсестру в Мичуринск. Степка по секрету рассказал, чтобы получить справку на выезд из колхоза Зойке пришлось «еться» с председателем Михеечем. Тут же на пальцах объяснил москвичу что это такое «еть». Странный глагол, в Москве это называется по-другому.
К удивлению, узнал, что у деревенских не было паспортов, выхо-дило, что они все «крепостные». (Паспорта колхозникам стали выда-вать только с 1974 года). Когда в Москве в школе обмолвился о «кре-постных», получил строгое внушение от учительницы: «Никогда так больше не говори. Они - советские колхозники, а не крепостные».
В октябре неожиданно приехали родители. Недалеко от деревни проходила узкоколейка с «кукушкой» - маленьким паровозиком, ко-торый не останавливался здесь, а только сбавлял ход на косогоре. Вся ребятня прибежала встречать москвичей. Те, сильно загорелые, по-бросали чемоданы на насыпь, спрыгнула мама, отец подал ей сестру и пытался передать огромный арбуз, но он выскользнул из рук и раз-бился. Ребятишки тут как тут, похватали куски все до одного, мне ни-чего не досталось. (Прошло 70 лет, но этот арбуз так и остался в памя-ти). В чемоданах были гостинцы -отрез цветастой ткани для бабы Елены, новая косоворотка и гильзы для папирос для деда, туфельки для Зойки и Нинки. Второй чемодан доверху был набит селедкой в пергаментной бумаге и двумя бутылками «Московской».

Мог часами завороженно стоять в проеме ворот кузни, где орудо-вал огромный цыган кучерявый Яшка, весь заросший звериной щети-ной. Мужики говорили, что только залупа у Яшки лысая. Но такие разговоры были только вдали от самого Яшки. Побивались мужики Яшу, силы цыган был недюжинной – с одного замаха молотом убил быка, когда никто из деревенских даже подступиться не мог к приго-воренной на мясо скотине. И еще только он во всей округе кастриро-вал жеребцов, а потом в кузне варил и жарил их яйца. Мужики гуто-рили, судачили, что от этих яиц силу мужскую Яша имел неимовер-ную. Не только мужики знали про это, но и многие деревенские бабы, неспроста по улице тут и там гонялись на перегонки столько кучеря-вых ребятишек.
Страшно было от его вида, как он опаливал свою бороду, от ог-ненного горна, от разлетающихся снопов искр, от грохота огромных молотков и молотов по наковальне, казалось волшебством превраще-ние ненужной железяки в подкову, или в борону с длиннющими зубьями. Кивком головы он подзывал меня и доверял раздувать угли кожаным мехом, но я быстро выбивался из сил. За эту мою маломаль-скую помощь к моему изумлению и восторгу Яша через месяц-другой выковал маленький топорик и лопатку на зависть всем пацанам. И еще маленький цеп, которым я старался молотить снопы пшеницы, но не получалось как ловко у деда и сестер. Зато лопаткой удавалось подбрасывать обмолот на ветру и шелуха покрывала пол улицы.

Соседом за плетнем был брат деда Тимохи по прозвищу Нычит из-за его приговора к месту и не к месту «нычит», что в переводе означало «значит». А по имени Иван, обитавший в убогом сараюшке позади огромного из почерневших бревен сруба без крыши –у Нычита уже много лет не хватало средств покрыть будущую избу. Войти внутри сруба не было никакой возможности – окна и проем двери пе-ресекали через одну части бревен из стен чтоб крепче конструкция держалась.
Дед Тимоха обзывал Нычита «вражиной» и недобитым антонов-цем, но я никак не мог понять какое отношение имеют антоновские яблоки к троюродному дедушке, ведь в его огороде не было ни одной яблони. И еще дед Тимоха повторял, что если б был жив сын Гриша, то непременно убил бы Нычита. Жаль вот только, что красный коман-дир Гриша бесследно исчез перед войной. Не так, так этак, но Нычита «антонов огонь» все равно доконает, вон как припадает на ноги. А Нычит заманивал меня к себе жменями семечек, от которых болели десны, так и не научился ловко их лузгать, как постоянно и ловко управлялись с ними все деревенские, с прилипшей шелухой на губах. Усаживал на табурет и приговаривал: «Нычит… С Москвы? Нычит, в гости?» Каждый раз одно и тоже. И каждый раз не знал, что отвечать.
Когда созревали подсолнухи, то к деду Тимохи выстраивалась очередь чтоб разложить корзинки на его крыше - единственной крытой железом в деревне. Корзинки помечали кто как мог – химическим карандашом, нитками, прокалывая изнанку прутиками. Крыша стано-вилась сказочной, как будто накрытая пестрой тканью. И у деда была выгода –с каждого десятка головок брал одну.

На нашем краю деревни все были Лариными, «десятой воды на киселе» родства, как с презрением говорил дед Тимоха –когда-то в былые времена кто-то не поделил чего-то, уже никто не помнил кто это был и за что сейчас взгляды исподлобья. Но странное отчуждение среди дальних родственников сохранялось. А в меня ихние пацаны постоянно бросались камушками. За что?
Проходя мимо очередных Лариных, меня постоянно окликали: «Подь сюды, масквич. Чай, не чужие люди. Что ж ты селедочки то не привез сродственникам?! Все Тимохе, да Тимохе! У него аж слиплось то!»
Меня брала оторопь - какая селедка? Почему селедка? Почему я должен селедку привозить? Ну да! Родители привезли селедку, но это было в первый день, и ее тут же мои Ларины съели. Видимо, селедка была мерилом богатства в этой деревне.
В октябре вся деревня разговлялась –наступала пора забоя скота.

Уже сыпал первый снег, половину избы выгораживали загоном, в котором будут зимовать овца и две козочки – в хлеву им не пережить морозов, замерзали комьями ранее непроходимые дороги, и, наконец, за мной кто-то приезжал, какие-то знакомые из Москвы, или кто-то уезжал из деревни, прихватив меня. Увозили меня с отличными от-метками в дневнике и узелком жамок, приготовленных бабой Еленой специально для любимого внука – куснуть их было невозможно. В первую же неделю в московской школе оказывался двоечником – так сильно застревал в горле тамбовский говорок. Через месяц все воз-вращалось назад –снова отличник.
Но еще долго во снах я жил-был в Христофоровке, среди добрых людей, становившихся неуправляемыми скотинами после ведер выпи-того, с кольем бросавшихся на лучших друзей, на соседей, часто сами валявшиеся в застойных лужах среди гусей, жил среди мужиков с по-калеченными от тяжелой работы пальцами, с культями рук и ног после войны и некрасивыми женщинами с почерневшими от загара руками и шеями до вырезов платьев. И звучал в голове монотонный звук колотушки, когда по очереди ночами деревенские обходили улицу, отпугивая воров ли, волков.
Еще долго приходил во снах дед Тимоха, с его постоянной прис-казкой «Коси коса пока роса», почему- то произносимой перед оче-редным стаканом браги. Он в амбаре пытался оторвать меня спящего от троюродной сестры Зойки, чтоб пое…. внучку. А та, прижимая ме-ня к горячему животу, только посмеивалась: «Иди, Тимоха, е.. коз, а мне и с москвичом хорошо!»

[zlatkovsky]

Секреты творчества


Как все-таки назвать то дело, чем ты и коллеги занимаетесь?
Карикатура? Нет, не то. Слишком узко и мелко. Газетная - журнальная карикатура на злобу дня есть. Есть и простенькие, смешные для развлечения публики. Но главные работы - большие листы графики, совсем не предполагаемые для воспроизведения в газете, журнале? Скорее - выставочные работы. Пожалуй, придуманное в 1974 году название «проблемное рисование» подходит больше всего. Проблемное мышление, проблемное искусство. Смысловой сюрреализм для некоторых работ –тоже подходит.
Смысловое творчество, концепт арт, message art?
Для умной cartoon Виктор Богорад придумал Artoon. Но это хорошо для cartoon. Но наличие Идеи ведь не только в рисунках, живописи, плакате. Огромное количество примеров в скульптуре, кино, фотографии, даже в архитектуре. Концепт арт «приватизировали» концептуалисты, на самом деле в их работах как раз Концепта и нет, скорее в большинстве желание эпатировать зрителя, за редким исключением.
Лучшее всего для современных «умных» произведений, с вполне определенным, легко считываемым посланием, подходит определение «сенс арт», где «сенс» это и смысл, идея, и чувствование. Тогда любая работа определяется двумя слагаемыми - собственно идея, концепт, message и техника исполнения –графика, живопись, плакат, скульптура, архитектура. Вот сюда и настенные работы Бэнксн легко инкорпорируются, включая его недавний памятник со знаменем, закрывающим глаза знаменосца, и девочка с шариком, пропущенная наполовину через шредер.

Основной принцип творчества - жить с широко открытыми глазами, обращать внимание на любую мелочь, особенно если эта мелочь находится в неестественном положении, представлять себе перемещение ролей субъектов и объектов. Вот собаки ловят зайца. Переставь – огромный заяц ловит собак. Уже драма! Или –снеговики снежками атакуют город, против рабочих с лопатами, снеговики на баррикадах против снегоуборочных машин. То есть, налицо прием перевертыша.

Темы приходят в сознание самостоятельно или задаются условиями выставок, конкурсов или заданием заказчика. Самое легкое для исполнителя, когда задается Тема. Тогда бескрайнее поле возможностей сужается до одной конкретной темы. Вот тема «Стена». Очень популярная в карикатуре. Символ ограничения. Что можно сделать со стеной? Так…Поехали… Перепрыгнуть! Или нарисовать на ней дверь и открыть ее. (Рисунок в две-три картинки - streap). А еще можно пробить стену головой! И так же с лабиринтом, зачем плутать по нему? Проще всем телом сквозь него пробить проход. Или нарисовать лестницу и взбираться по ступеням наверх.

Тема «Путь». Дорога остается позади за путником, а если путник начнет наматывать пройденный путь себе в котомку? Отлично. А еще можно - герой тащит дорогу за собой как бурлак, тем самым прокладывая путь для других! (Главная премия в Скопе, Сев. Македония, 2018).

Вербальная идея порой занимает в сознании годы до визуального воплощения. Иногда не хватает мастерства рисования, а то и поиск композиции никак не удается. Или первоначальная простенькая идея (аист не летит, а тащит малютку по земле) обрастает подробностями, мелочами, помещается в среду мрачного дождливого города, где никто не обращает на аиста внимания. Трагедия!

Как-то на пляже увидел на груди мужчины тату распятого Христа. Моментально мысль: «А если реальными гвоздями прибить наколку? Больно? Конечно, но и доказательство истинной веры».

Обычно рисуют чертиков вокруг перепившего мужика. Но ведь намного страшнее разъяренная жена. Да не одна! (Первая премия, Пловдив, Болгария, 2025 г.)

Бедный эксгибиционист тоже хочет показать свое «хозяйство». Бедный до такой степени, что весь плащ в лохмотьях. А вот если сделать дырки в плаще в виде контуров материков, то не для женщин он распахнул пальто, плащ. А для кого? Для всей Вселенной, демонстрируя утраченные сокровища человечества. (Первая премия, Ю.Корея, 2000г.)

Когда у личности ничего за душой нет? Как показать пустоту души? Ну не отсутствие же внутренних органов показывать! Упс! Пустой сейф!

Дочь в пятнадцать лет не маме, а мне призналась, что был секс с любимым мальчиком. Плакала: «Какой ужас! Больно, противно… Чуть не возненавидела юношу. Изнасилование, да и только. А парень для меня чудовищем представился». Упс! Любимый как чудовище!

Это недалекому человеку кажется, что радуга по его приказу ложится на землю у его ног. На самом деле касание земли и есть сущность природы радуги.

Цензура имеет много разновидностей. Кроме самой жесткой –государственной, (когда-то Главлит, сейчас Администрация), существует цензура издателя, редактора, даже цензура коллег, знакомых, друзей, не советующих публиковать, а то даже думать и рисовать о каких-то вещах, понятиях. Но самая страшная цензура – личная, само цензура, когда сам боишься воплотить в реальность пришедшую идею. Такая цензура похоронила огромное количество так и не сделанных произведений у многих авторов.
Но мною открылся новый закон –Закон изменения времени. Вот он: «Если не делать новую (опасную по многим причинам) работу, то время так и не придет, когда эту работу можно будет воплотить и обнародовать. А если, не взирая ни на что, не обращая внимания на советы, запретные рекомендации, все-таки сделать спорную работу, то время само изменяет свой бег, и выясняется, что можно и опубликовать, и никаких карательных мер не будет».

Пускание мыльных пузырей может быть и в тюремной камере. Вот только они, как и герой, остаются в замкнутом пространстве, а не на свободе. Упс! Так надо их сквозь решетку пускать на волю.

Как-то одна девушка обронила: «Мой сладкий котенок накормил сотни жаждущих мужчин. А может и тысячи, если захочет». То есть –ненасытный котенок. Вот только уж очень физиологическая картинка будет – обжора! А что, если заменить котенка голодными птенцами в гнездышке из прутиков на лобке?! И червячки…эти самые…как их там… скармливаются.

Слышу: «Меня как - будто покусали в той компании, такое чувство, что откусили часть меня». Упс! Откусанное яблоко. Но не яблоко, а голова человека. (Главный приз в Виандене, Люксембург, 2017).

Дочка стала ползать в шесть месяцев. Положили одеяло на полу, так она быстренько сползла с него, дотянулась до ботинок. Надо ограничить пространство передвижения. Поставили оградительный манеж, посадили туда. Такой плач! Рыдания! Чуть не истерика. Манеж отдали соседям. И! Упс! Так манеж для нее –зона, тюремный двор! Ну и добавить на углах вышки с охранниками! (Вторая премия, Токио, 1988г.)

По мере построения своих миров в картинках, по мере погружения в мир фантастических образов, чувствовал постепенное отдаление от семьи, от простых радостей - прием гостей, застолье, поездки на пикник к друзьям, совместные походы в кино, в музеи, в театр, даже идти всей семьей смотреть салюты становилось скучно…
- Никуда не хочу ехать. Лучше за столом посижу, вон сколько мыслей… А вы поезжайте.
- Нет, давай с нами. Будет так весело. Лора так готовит, тебе же нравилось.
- Но не сегодня, надо за столом посидеть.
- Какой стол?! Ну, ладно. Поедим сами.
Просидел весь вечер, ничего не придумалось. Может быть, стоило поехать к Ларисе. Ах! Какую фаршированную рыбу она готовит!
И вот забрезжило…Чувствую, что ухожу от семьи. Ухожу… Куда? Да в другое измерение. В вечность. А это как - в вечность? Упс! А вот как - по лестнице поднимаюсь на пьедестал памятника. Семья прощается со мной, а я уже бронзовею со ступеньки на ступеньку. Конечно, мне их жалко, они остались приземленные, а у меня другое предназначение. Смогу ли подняться на пьедестал – это еще вопрос. Но стараться надо. Сможет ли семья понять мой уход? Уже не важно, это их проблемы.
(Почти банально… Много премий. Скопье, Монреаль, Кнокке-Хейст, Биариц).

Открывая «тайны мастерской», конечно, упрощаю картинки, делаю их плоскими. Возникает вопрос: неужели так просто создаются работы? Неужели всего лишь небольшая перестановки ролей героев? В чем- то –да. Но для такого моментального прозрения необходимо иметь в постоянной готовности весь аппарат чувств. «Из какого сора растут стихи» - это и о картинках. Уметь услышать случайно оброненную фразу, уметь преобразовать фразу в визуальный образ –редкий дар.
И еще –огромное значение имеет форма воплощения новой идеи. Конечно, можно скорописью остановиться на контурной манере. (Такими примерами заполнены все наши газеты и журналы). Но тогда пропадает драматизм изображе-ния. Цвет, композиция, размер изображения, даже сама манера штрихования намного углубляют, раскрывают полнее драматизм действия.

Иной раз, отъезжая от дома, остановишься, выходишь из машины, машешь рукой домочадцам. И в тот же момент острое чувство тревоги, призрачности происходящего, некая нереальность реальности.
- Вот сейчас отъеду, а дом, он ведь картонный, развалится. Дом, семья существуют пока я с ними. Без меня ничего нет. Да, субъективный идеализм. Согласен.
Упс! Нарисовать как часть этого мира, дома отваливается, как оторвавшийся кусок обоев. (Премии в Турции).

Бывали состояния, когда в момент высшего наслаждения – оргазма терялось чувство реальности, проваливался куда-то. Не всегда, но с некоторыми по-другами бывало.
- Где я, куда падаю? Что это за провал в эти минуты? Да это женщина, полностью поглотившая меня. Как же я, да все мужчины беззащитны перед пропастью. Упс! Нарисовать ущелье, каньон в форме женщины. (Премии в Сербии).

Почему никому не приходила мысль заменить несколько звезд Кремля на знаки других конфессий? А то все звезды, да звезды. Символ коммунистического режима. А живем то в многонациональной стране с сотнями вероисповеданий. Постой! Упс! Меняем на Магиндовер, на Инь-Ян, Крест для православных, мусульманам – Полумесяц, а еще монархистам Орла. Жаль –башен не хватило для буддистов, индуистов и прочих- чучхе для корейцев, японского Синто.

Драматично воспринял распад страны –СССР. Столько лет репрессий, столько подвигов, свершений, драм и трагедий… И все - в дым!
Упс! Картинка! Да не просто картинка - роскошный плакат!

Виноват перед многими девушками, которые хотели бы быть со мной навсегда. Как только появлялось ощущение давления девушки, включался механизм самосохранения –нет, это опасно потерей свободы. Эти отношения затянут меня в омут, обволокут заботой, отличным сексом, пирогами, солянками, харчо, солеными груздями, роскошным черным нижним бельем, готовностью всегда и на все…А на самом деле- расчленением меня на куски, как на схемах разделки скота - телятины и свинины.
Да, во имя любви. Но разрезать! Главная задача женщины –разрезать тебя только для себя. И по кусочку съесть. Что ж, пусть неосмотрительный герой погибает, а я убежал, спасся.
Упс! Вот и картинка! (Премии в 0000)

Были и сложные задачи. Лет двадцать не мог нарисовать человека на плоту в бассейне огромного океанского лайнера. Терялся он, не привлекал внимания в горизонтальной композиции. Не каждый день, но возвращался к идее одинокого диссидента, плывущего в другую сторону от наступающего светлого будущего. Но снова пробовал… Пока…Упс! Не изменил ракурс композиции. Теперь герой хорошо заметен. (Первая премия в Стамбуле, 1982 г.)

И с девочкой на углу с пластмассовой куколкой Христа вначале не получалось. Не хватало техники. Идея в контуре возникла еще в 1974 году. Но - никак…Пробовал в разных вариантах, пока не решился на реалистическую манеру. Тема - предрешенность, предопреденность выбора. Тема безысходности. Это и для меня самого. Мол, сам все знаю, как сложится судьба. Не уверен, что передал всю полноту чувств, но как-то меня друзья попросили сделать авторскую копию. (Оригинал – собственность Мариши, не продается). Когда выполнил заказ, то новые владельцы через месяц сказали, что освятили картинку у знакомого священника и теперь она в доме вместо иконы. Так я стал иконописцем.

Уверен, что самая страшная картинка в моей коллекции –Монстр, составленный из людей. Идея проста - мы сами создаем монстра власти, которая уничтожает нас. Мы, того не замечая, в едином порыве радостной толпой порождаем монстра, управляющего нами. Это так страшно, что никаких премий не было.

Художник-катастрофа. Так кто-то прозорливый обозвал мое творчество. Художник апокалипсиса. Чувствую и предвижу крах всей цивилизации, тщетность попыток построить вавилонскую башню счастья и всемогущества. Наверху башни идет интенсивное строительство, но рабочие не замечают, как здание теряет свой фундамент и постепенно разрушается уже не только в основании. (Главный приз «Золотой Эзоп» в Габрово, Болгария, 1987 г.)
Идея весьма проста –в одно и тоже время показать возведение здания и разрушение. Ход, гэг - простенький. Но раньше ни у кого не родился.
Ни в одной советской газете, ни на ТВ, ни в журналах картинка не была воспроизведена, хотя событие было значимое, в то время фестиваль в Габрово считался самым престижным для советской прессы - братская Болгария, вот-вот станет очередной союзной республикой. Видимо, прекрасно понимали аллюзию на строительство коммунизма.
Вместо премированной работы везде показывали какую-то ерунду из того, что было в запасе в редакциях. Поэтому все спрашивали: «Неужели за такую чепуху дают престижные премии? Так и я могу нарисовать!» Приходилось смущенно оправдываться. Информация о реальной премированной картинке становилась известной в узком кругу коллег только после получения каталогов. И то, если они доходили.

Тема тюрьмы, заключения, камеры - одна из самых популярных у российских авторов. Здесь как-то не получаются темы пляжа в Антибе, путешествий в Венецию, по маленьким городкам Тосканы, Сицилии. Лазурный берег, Майорка, Мальдивы звучали как фантастические страны на других планетах.
Не близкие эти темы. Вот очередь за водкой – пожалуйста. И тюремный бушлат чуть не пол страны примеривала.
Одиночество в камере можно скрасить, нарисовав на стене кошечку, даже можно сделать ощущение кормления. Или нарисовать огромную Жар-птицу, если запасся яркими красками. (Необходимое допущение - никаких красок в тюрьме никогда не дадут). Правда, огромная птица свободы так и останется в камере - не сможет она вылететь в маленькое оконце с решетками. Это притча о тщетности наших усилий.

Проблема единства и борьбы противоположностей –одна из самых драматических коллизий. Черное - белое, дьявол –святой. А как они взаимодействуют? Если окажутся рядом? На перекрестке, оба нищие на углу улицы? Упс! Свя-той, уповая на свою святость, будете ждать подаяния, а дьявол заработает, играя на флейте, и даст несколько монет святому.

А что чувствует свинка-копилка, когда ее разобьют? Как так? Какой ужас! Стояла столько времени на каминной полке в компании фарфоровых принцесс и бронзовых канделябров, все члены семьи с уважением, с любовью относились к ней. Регулярно подходили, гладили, приносили и кормили ее монетками, часто золотыми и порой восторгались ее звучанием при потряхивании. И вот, когда полностью наполнилась, грубым молотком разбили. Оказывается, не я им была нужна, а позвякивающие монетки. А меня выбросили. Соберу кусочки, осколки и уйду от этой семьи. Может быть, найдется суперклей, починят меня, и я снова буду самой любимой вещью в новой семье. Но теперь то я буду знать свое будущее. Главное, вовремя убежать, пока не заполнят до краев. Убежать с богатством.

А теперь самое главное: все вышесказанное –обман. Ни одной своей картинки не создавал, логически выстраивая сюжеты. Все идеи моментально возникали в голове, как сполохи, как озарение. Полностью композиционно скомпонованные в готовые образы. Оставалось за немногим - заставить себя нарисовать, воплотить в реальность, что порой представляло определенные трудности: «Зачем еще рисовать, когда уже я вижу картинку!» Однако мотивация для действий всегда была одинакова: «Нельзя оставлять «в туне», в мыслях, если идея родилась, то должна существовать в реальности. Кому-то это нужно, он и подарил мне уникальную возможность быть проводником его идей! Всевышний.»


Еще немного про себя:
Самая смешная картинка - «Мальвина дура» на груди Буратино.
Самая страшная картинка – Монстр.
Страшная картинка – Серп и молот, связанные колючей проволокой.
Самое большое потрясение - рождение дочери в 1970 г.
Самый большой страх - смерть близкого человека.
Самый большой розыгрыш меня - свидание у двенадцатой пушки на крепостном валу Чернигова, которой никогда не было. Know-how местных красавиц.
Самое большое счастье - сорок лет с Маришей, Мартыном.
Самая большая ошибка - рождение в СССР.

[zlatkovsky]

2005 Иерусалим

На конкурсе в Музее прессы в Порту получил вторую премию. Музей произвел неизгладимое впечатление, не самой выставкой конкурсных работ, не обилием печатных станков, гектографов, линотипов и т. д., а репликой корейской типогра-фии X века. Оказывается, впервые отдельные литеры, выполнены из глины, введены в практику в Корее. Директор Музея Луиш после корейской выставки год назад в Лиссабоне купил часть экспозиции и теперь с гордостью демонстрирует, как он заявил, единственную в мире копию древней корейской типографии.
Председателем жюри в этом году Джордж Волинский, (1934-2015), с которым не раз уже встречался в Сент Жюст ле Мартеле, легендарный французский карикатурист и журналист, в свое время один из основателей не менее легендарного журнала «Harakiri», а когда его закрыли журнала «Шарли Хебдо». Он пал жертвой террористической атаки на редакцию этого журнала 7 января 2015 года. Его творчество мне стало известно с начала 70-х годов благодаря библиотеке французских знакомых Мишель и Жерар Куртуа. (смотри главу ХХ).
Веселый, остроумный, жуир, bon vivant, баловень судьбы, с безупречными манерами, всегда обращающий внимание на хорошеньких девушек –для меня он был образцом галантного парижанина.
Очаровал Маришу: «Михалыч, скажи почему твои болваны-коллеги не встают, когда женщина входит, не целуют руки, не говорят хотя бы простенькие комплименты. Вот видишь по Джо, можно же быть карикатуристом, и галантным джентльменом! А у нас кроме, ты сам знаешь, кроме Вити Богорада и Васи Александрова, никого в помине нет. Неужели для обладания этими манерами надо жить в Париже, или хотя бы в Петербурге?».
- Видишь ли, мои коллеги смотрят на женщину как на бабу. В этом и разница в мотивации.
Совсем не к месту и времени, но нам интересно слушать, как-бы между прочим, Джо гордился, что по четвергам у него традиционные творческие встречи с самыми роскошными проститутками Парижа, которые обращаются к нему за сове-тами.
- За какими советами?
- Ну, как не влюбиться в клиента.
- Откуда вы то знаете, как?
- А я представляю себя на их месте. Как бы я поступила? Совет только один- сохранять холодный рассудок. Надо делать различие между работой, пусть иногда приятной, и чувствами.
И, конечно, его коронная острая галльская шутка к жене: «Марыся! Когда меня убьют (как знал!) сожги и пепел спусти в унитаз, чтобы я всегда видел твою пизденку!»
Через несколько лет он приехал в Москву Председателем жюри Всесоюзного конкурса комиксов, его спросили во время интервью по радио: «Кого вы знаете из российских художников?»
- Златковского.
- А как же Меринов, Бильжо? Они очень популярны у нас.
- Для того что бы все знать о России мне достаточно Златковского.
- А кто это?
- Значит вы ничего не знаете о России.
Потом коллеги язвили: «Ну вот опять евреи снюхались!»

Из Португалии с пересадками впервые в Израиль, сразу в Иерусалим. Здесь международная конференция по карикатуре. Главный герой Pat Oliphant, тогда №1 в американской иерархии editorial cartoonists, со смешной лекцией «Как рисовать карикатуру». Полчаса сплошного хохота слушателей. Многое не понял –язык, язык… Почему так плохо учил язык в школе и в институте? Думал дурак: «Зачем? Не пригодится! В заграницу все равно не поедешь».
На выставке работ участников симпозиума Pat обратил внимание на мои большие картинки: «А зачем вы в таком формате работаете? Ведь для газетной, журнальной печати достаточно листа писчей бума-ги?»
- Мне тесно в А4 формате. Такое не рисую специально для печати в газетах. Это для себя, для выставок, мне важна определенного сорта бумаги, выбираю тряпичную с ярко выраженной структурой, в которой перо зарывается, вибрирует, чувствует сопротивление материала. И чернила, тушь долго выбирал, пока не нашел идеальные краски «Ecoline» для аэрографа, рапидограф и перо «Rotring EF».
- Но надо определяться. Или-или. Или вы cartoonist, или станко-вый художник, ну, которые литографии, эстампы, офорты делают, как Brad Holland, например.
- Мне скучно быть ограниченным в технике, размере. Есть еще и плакат, в котором многое предстоит сделать. И… размер А4 годится для зарабатывания денег на жизнь, а жить в искусстве надо во всех размерах и жанрах.
- Ну тогда - успехов! А мне удобно в А4 формате. Зачем еще что-то искать? Вот эта башня… О чем это? Какое-то определенное собы-тие повлияло на создание работы?
- Ничего конкретного. Это о эфемерности деятельности, о тщет-ности помыслов –о том, что надо стоить крепкий фундамент, и не от-рекаться от реальной истории, заменяя ее специально придуманными сказками в угоду государственной доктрине.
- А кто вам задал тему?
- Никто, сам все придумал.
- Сложная идея, а этот летчик с ангелом? О чем этот рисунок?
- О романтике, о храбрости, чести, если хотите. Ангел-хранитель не сумел в бою спасти ведомого летчика, так хоть даст прикурить по-следнюю сигару.
- Ой, еще сложнее. Ну вы, смотрю, совершенно свободный чело-век, если выдумываете такие истории. Еще говорят, что в России нет свободы! А мне и коллегам намного проще - услышал в вечерних но-востях что-то интересное, утром нарисовал. Или еще легче –по кон-кретному заданию редакции. А конкретная политическая сатира у вас есть?
- Да, как раз в вашем же размере А4. Но мне скучно там. Одни и те же «герои», одни и те же проблемы. Да и полно ограничений –не тронь этого, не тронь того.
- А… Наконец понял – в России нет «свободы слова», а вы убега-ете в свое творчество в попытках найти свободу вот в таких листах. Этакий эскапизм в графике. Приезжайте к нам, будет полная свобода.
- Уже приезжал. Не получилось поработать editorial cartoonist. Ваши коллеги не пустили в избранный круг. Как говорится – «Nothing personal, just business».
- Жаль, ну тогда успехов в России!
Часто встречал на международных встречах подобные недоумен-ные вопросы. Многих художников удивляло мое желание воплощать идеи в большие форматы. Зато ярко выделялся среди мелких рисунков на общих выставках. Особенно и отсутствием у меня подписей, «пу-зырей» со словами, что типично для публикаций в западной прессе.

Тяжелое впечатление от старого города, от девяти станций Христа на Виа Долороза по его дороге на Голгофу. Бесконечные палатки товаров с арабами, которые безошибочно определяют национальность проходящих: «Стой! Русский! Купи туфли жене, недорого продам!» Единственное место, приковывающее внимание- яма, скорее котлован двухметровой глубины, дно которого в мозаике романской стилистики и табличка сбоку: «Это подлинная мостовая времени Христа». Два метра наслоений после Него, два метра веры, заблуждений, ересей, прозрений, верно и неверно понятых воззваний, проповедей.
Столпотворение в главном храме, сотни верующих и неверующих, пытающихся прикоснуться к святыням. Толчея в толпе –какое уж тут благоговение! Вроде положено здесь побывать, а очищение, просветление не приходит. Вот, зайду еще раз, может быть что-то прояснится! Нет, ничего не снизошло. Храм как храм. Место покло-нения, а вокруг коммерческие рынки.
Еще тоскливее от посещения Стены плача, от странной одежды хасидов, от их иступленных молитв. Вот бы их силы, энергию да «в мирных целях». Оторопь от наивных записочек, засунутых в щели между вековых камней. Да кто сказал, что ОН тебе поможет? Только сам, только сам!
Конечно, «экзотика» Иерусалима присутствовала –хорошенькие девчата с штурмовыми винтовками М15 в ладно сидящей на их округ-лостях военной форме. Охранник в отеле, как оказалось из Львова, не хотевший сюда эмигрировать, но жена заставила, весьма скептически относящийся к образу жизни здесь. Когда разговорились: «Сплошная туфта с ихними обрядами, запретами. Видишь ли - не едят свинину! Так я каждую пятницу езжу по указанию шефа к полякам, тут недале-ко, покупать копченую свинину в окороках!»
Ночью возврат в Тель-Авив в аэропорт Бен Гурион. Обязательная остановка у блокпоста, звездная ночь, баррикады из мешков с песком, бетонные блоки, в амбразурах пулеметы, играет «Yesterday» из Битлз. Молоденькие мальчики и девочки в полном вооружении обыскивают машину, сверяют паспорта, светят фонариками в лицо: «Добро. Про-езжайте. Счастливого пути!»
И не на что не похожий досмотр, ну прямо «лагерный шмон» в аэропорту - два часа проверки каждой вещицы в багаже. Один раз… третий. Заставили выбросить в урну недопитую бутылку виски. До свидания, Израиль. Больше не приеду, очень жаль Hennessy.

[zlatkovsky]

62 Мифи

Учился в школе хорошо, а по физике и математике на отлично. По-этому с поступлением в МИФИ проблем не было. И ехать до института всего-ничего, 20 минут на улицу Кирова, бывшее здание ВХУТЕМАСА, рядом с чайным магазином. Даже можно из дома выходить вместе с от-цом - его академия рядом на Покровском бульваре.
Первого сентября на проходной отобрали студенческий билет и по-вели в какой-то кабинет за черной дерматиновой дверью и долго рас-спрашивали где и зачем я запечатал книжечку в полиэтилен. Так не попал на первую лекцию, шатался по зданию, ко мне случайно подошел мужчина и стал расспрашивать зачем я сюда поступил. Оказался корре-спондентом многотиражной институтской газеты и уже на следующей неделе про меня напечатали заметку. Это знакомство в последствие определили судьбу - стал журналистом.
А пока забрел на четвертый этаж, а там… Дверь в аудиторию полу-открыта, на возвышении стоит обнаженная девушка, ребята на мольбер-тах рисуют натурщицу на бумаге, холстах.
Спрашиваю у ближнего к двери парня: «А какой это курс?»
- Третий.
Вот это да! Значит не только физику буду изучать, но еще и рисо-вать! (Как оказалось в здании были и мастерские архитектурного инсти-тута). Прибежал в свою группу с новостью о голых женщинах на третьем курсе. Никто не поверил, пришлось неверующих тихонько проводить на четвертый этаж. Поверили!

Институт в то время был уникальным заведением, уже на первом курсе обнаружил, что тут есть свой театр, студия мультфильмов, команда КВН, даже хор со званием Академический, с радостью стал участвовать во всех акциях кроме пения. Приходилось и рисовать, сделал плакат к спектаклю-пантомиме, эскизы кукол для мультфильма, пригласительный билет на концерт джазового ансамбля Юрия Козырева, и на Английский вечер - самое посещаемое мероприятие кафедры английского языка, куда приглашались девушки из иняза и Плешки. А еще рисовать в газете, реальной газете-многотиражке, получил ключи от редакционной комнаты, куда можно было приглашать хорошеньких девушек.
А как же учеба, как подготовка к созданию очередной Бомбы? Кое- как, лишь бы не двойку на экзаменах. Так много всего интересного кроме физики и математики!
После первого курса включили в комсомольскую агитбригаду, с ко-торой целое лето с концертами проплыли по Малой кругосветке -Москва-Горький по Волге и обратно по Оке. Причаливали во всех ма-леньких городках по пути, выступали пред работниками пристаней, пор-тов, шлюзов, даже для моряков огромных барж.
В свободное время облазил все церквушки, монастыри, крепости в Угличе, Кинешме, Муроме, Ярославле, Кимрах, Касимове. Нарисовал десятки картинок старых зданий, развалин крепостных стен и храмов. Когда вернулись домой, то устроил большую выставку в институте, был приглашен в Клуб самодеятельных художников, где большинство были преподаватели и профессора, с которыми сложились дружеские отноше-ния – позже не было проблем получать зачеты и хорошие оценки на их экзаменах.
В институте начал функционировать МУК-молодежный университет культуры. После 16-00 начинались лекции по истории искусств - по архитектуре, живописи, скульптуре, были концерты классической музыки с подробными комментариями приглашенных лекторов, вечера поэзии. На одной из лекций впервые увидел (слайд-шоу) русскую сатирическую графику начала XX века, революционные по своему интеллектуальному содержанию и блестящей технике рисования произведения художников журнала «Жупел». Кроме ранее известного Ивана Билибина по его сказкам, впервые познакомился с Мстиславом Добужинским, Евгением Лансере, Борисом Кустодиевым, Валентином Серовым. Двух последних хорошо знал и ранее, но не ведал, что они еще и карикатурой занимались. С большим запозданием узнал о русском авангарде.
Этот мир искусства разительно отличался от мира, в котором я учился. Мир искусства для меня был интереснее, многообразнее чем дифференциальные уравнения. Где-то к третьему курсу окончательно понял, что не туда попал. Надо было учиться в художественном инсти-туте. Но делать было нечего –если бросить МИФИ, то сразу «забреют» в солдаты на три года. Пришлось подчиниться сложившимся обстоятель-ствам.
Активно участвовал в производстве газеты факультета. О! Это было что-то необыкновенное - полотно ватманского размера в высоту и дли-ной в десять метров, раз в три месяца развешиваемое по центральному холлу второго этажа. Три факультета соревновались за звание Лучшей, но победителем всегда выходила наша. Каждый раз придумывал что-то особенное, так нарисовал в полный размер столешницу обычного сту-денческого стола-парты и воспроизвел огромное количество надписей, рисунков, которые собирал –копировал неделю, обегая аудитории. (То-гда не знал, но со временем понял, что это был доморощенной поп парт, как с театральным билетом Анди Вархола).
Там среди обычных шпаргалок были памятные надписи - «Здесь сидел и скучал С.Т.», «Когда мы пойдем пить пиво?», или информаци-онные –«Продам лекции по термеху. В3-04, Леша», «Света, 253-0734, дает по первой просьбе».
Вот за последнюю нацарапанную надпись был вызван в кабинет за дерматиновой дверью. Выслушал внушение о недопустимости таких объявлений: «Тогда как советская молодежь…моральный облик комсо-мольца, буржуазное влияние…» Во второй раз уже удостоился целой лекции о своей то ли глупости, то ли политической близорукости, если не о сознательной провокации по поводу плаката к пятидесятилетию ре-волюции – сквозь огромные цифры 50 были проткнуты сабли, вилы и штыки винтовок. Мол, что вы хотите этим сказать? Пятьдесят лет совет-ской власти держится на штыках?!
- Нет, что вы? Это просто изобразительный ход.
- Ну а почему не сзади цифр? Ход ваш таким же и остался бы!
Еще через какое-то время снова в этом кабинете: «А! Это снова вы! Как вы можете объяснить трехмерное красное знамя на древке, реально воткнутое в Лондон на метровой карте Англии?»
- Мой профессор Чистяков с большим успехом читал курс лекций по газоразрядным приборам там, привез кучу слайдов о Лондоне, это всего лишь объявление о его лекции – рассказе о поездке».
- А зачем надпись сверху «Наши в Лондоне!»
- Ну, звучит торжественно.
- Да… Видно вы совершенно потеряли бдительность.

Общения с «дерматиновыми» сотрудниками больше не было. За ис-ключением личной подписи под обязательством не посещать рестораны первой и второй категорий, не общаться с иностранцами, а если таковые произойдут, то немедленно в письменной форме сообщить сами знаете куда, сюда, нам… На эти «нормы поведения в общественных местах» мало кто из студентов обращал внимания. Конечно, при удобном случае и наличии средств бывали не только в пивных забегаловках, барах, но и в ресторанах. Правда, в соседней группе одно такое посещение закончи-лось драматически - ребята подрались со студентами из Лумумбы, да так, что участников драки взяли в милицию. Почти рядовое явление, но дело осложнилось тем, что один из черномазых оказался африканским принцем. Была настоящая нота из посольства какого-то Слоновой кости Бурунди-Хурунди Министерству иностранных дел с описанием травм и увечий наследного принца. Пришлось реагировать всерьез –зачинщиков исключили из комсомола, невзирая на их уверения, что они защищали русских девушек от посягательств обнаглевших обезьян. Отягчающими обстоятельствами было нарушение обязательств не посещать рестораны и контакты с иностранцами.

Постоянно участвовал в выставках самодеятельных художников института, где как-то заработал Первую премию - Хрустальная ваза, тотчас отобранная матерью для пополнения домашней коллекции хру-сталя. И еще удостоился звания «Второй Ван Гог» за рисунок своих сношенных ботинок.

Наступило время специализации –учеба стала намного интереснее, оценки стали хорошие и отличные. Но искусство не отпускало, препода-ватель философии предложил прочитать лекции о живописи в своей группе, а потом еще и в соседних. Пригодились годами собираемые вы-резки из журналов, не только про живопись, а и о скульптуре, графике.
Заведующий кафедрой «Ускорители» для привлечения студентов на эту специальность придумал сделать рекламный мультфильм. Не отры-ваясь от учебы, засел на полгода рисовать тысячи кадров и был награж-ден Серебряной медалью ВДНХ. Первая официальная награда за искус-ство! Опять судьба направляла меня в нужную сторону.
И вот самостоятельная работа - начал трудиться на десятиметровой глубине в лаборатории ускорителей. Работа оказалась не только тяжелой – создание радиационной биологической защиты из бетонных блоков, свинцовых чушек и мешков с дробью, но и нудной. Все полученные знания свелись к примитивным операциям-откачка вакуума, смена ка-тушек электромагнитного поля, фильтр для очистки воздуха и т.д. По-кидая лабораторию оставил свой «след на века» - на пятиметровой в вы-соту и толщиной в полметра бетонной двери защиты нарисовал аллего-рическую картинку –заключенный в клетку дракон радиации, до сих пор служит украшением подвала. И еще двух рыцарей защиты в проеме двери к ускорителю.
В 1970 году узнал, что можно получить второе высшее образование, поступив в Строгановку на двух годичное отделение «Промышленного дизайна». Для этого надо сдать экзамены по живописи и рисунку. Месяц позанимался, рисуя гипс и кувшины с цветами. Мне казалось, что на эк-заменах живопись получилась безобразная, а стул с гипсовыми фигурами и ниспадающей драпировкой –отличными. Но! Судьба снова выруливала по-своему: за кувшин получил четыре, а за стул-неуд. Судьба спасала в очередной раз, а то на много лет не состоялась бы встреча с настоящим, МОИМ искусством.
Часто ездил в строительные отряды – на «шабашку» в Воркуту, в Казахстан, Белоруссию. Зарплаты в сто-сто двадцать рублей катастро-фически не хватало для нужд молодой семьи, а в «местах, не столь отда-ленных» удавалось за месяц получать по 600-800 рублей. Такие поступ-ления позволили купить кооперативную квартиру. В поездках по стране пообщался с простым народом, в то числе с бывшими власовцами, бан-деровцами, и с нынешними заключенными. После работы ребята бригады еще успевали знакомиться с местными «красотками» и весело проводили время – истосковавшиеся по москвичам девушки за услуги поили парней водкой. А я беседовал с сапожником в его каморке в здании бывшей школы, это он сейчас, после 25 лет лагерей сапожник, а в войну был сержантом в армии Власова, той, которая боролась против Красной армии. Впервые от него услышал, как власовцы освобождали Прагу от немцев, а после ушли в Австрию, где американцы сдали их советским.
- А мой отец тоже воевал за Прагу.
- Ну вот, видишь, вот и вместе воевали, а нас немцы не допускали к боям. Только за Прагу мы реально бились, уже разуверившись во всем.
Нарисовал его портрет, как оказалось впервые в его жизни. Был очень доволен и тронут, предложил починить обувь, но в этом не было нужды. Просил передать привет отцу: «Небось и медаль за Прагу у него есть, а меня вместо медали наградили 25 годами здесь».

В Воркуте трудился в шахте, клал асфальт при отсутствии ночной темноты - все 24 час заполярный день. Вдоль окружной дороги в болотах кладбища, кладбища с эстонскими, литовскими и других националь-ностей имена на покосившихся крестах, а то и просто нацарапанных на палках. От неподъемных совковых лопат с асфальтом после сна не раз-жимались пальцы, судорожно сжатые в кулаки – приходилось стоять под горячим душем, по одному выпрямляя пальцы.
Под Петропавловском в Казахстане в полностью немецком совхозе познакомился с водителем Алешой, подвозившим нам бревна для строи-тельства детского городка. Председатель хозяйства мечтал о звезде Ге-роя и решился на дорогостоящую постройку чтоб его оценили и награ-дили. Да какие они немцы? Сосланные из Поволжья сюда во время вой-ны в голую степь. Сам Алеша уже не говорил на родном языке – «только бабка знает – шпрехает, да и ее подруги». Он пару раз дарил мне бидон молока для ребят, но по пути я заглядывал к местному сумасшедшему покормить, когда-то пленному японцу, по непонятной причине остав-шимся в Казахстане. Местные говорили, что причина одна -влюбился, женился на немке, детей не нажили, и вот он остался один, живет около могилки жены в полуразрушенном сарае.
Говорили, что категорически отказался хоронить жену на общем кладбище, перенес гроб к своей конуре, обмотал тело простынкой и за-копал около жилища, поставив пирамидку из камней. Приезжали мили-ционеры, но он отбивался от них мотыгой, так и оставили в покое. Что взять? Сумасшедший. Жил подаяниями.
Самурай все время молчал, или бормотал себе под нос, то тыкал се-бя в грудь: «Тойчи, Тойчи… Толя». А потом пальцем в меня, мол, а ты кто? Отвечал: «Миша, Миша». Он вопросительно поднимал брови и снова пальцем? Нарисовал ему мишку, медведя, мол, это я.
- Кума. И пальцем в меня: «Кума-дзо».
Снова, указывая на рисунок: «Кума». А на меня, обозначая фигуру человека: «Кума-дзо». Так я получил свое имя по-японски - Кума-дзо. (Если имя человека такое же как у животных, то добавляется частица дзо). Через пятнадцать лет пришла мысль написать цикл рассказов, под-ражая дзен-буддистским притчам, и вывел автором своего молчаливого самурая, прибавив к своему имени еще и фамилию Ясумото, что означа-ло Я Сам То (сделал). Мои притчи пользовались популярностью среди японцев: «С каким интересным японцем ты познакомился в Казахстане. Это, наверное, был дзен-буддистский монах. Вот бы издать его сочине-ния в Японии». Тиражом 10 штук издал книжонку с иллюстрациями Ка-цусика Хокусаи и один экземпляр подарил японскому военному Музею.

Через десять лет водитель грузовика Алеша неожиданно позвонил: «Миш, мы всей семьей сидим в Шереметьево, ждем рейс. Возвращаемся в Германию. Как обустроимся, приглашаю в гости. Приезжай».
- А Хельмуту дали Героя?
- Нет, какой-то орденок повесили, и он с нами. Уже уехал. А я не пропаду, баранок для шоферов везде хватает.

Возвращался из шабашек в семью ну, прям, богатырем, с набухши-ми бицепсами, загоревшим, с кучей денег и с впечатлениями от общения с народом. И еще с чудовищной тоской, злостью и недоумением о том, как моя страна смогла так изувечить столько судеб простых людей. Все впечатления вместе формировались в стойкое отторжение от действи-тельности. Лишний раз убеждался, что интереснее жить в иллюзорном мире своих картинок. Там то же трагедии и драмы на каждом шагу, но автор хоть что-то может исправить, например, пробить лабиринт, вы-нужденно не плутая по закоулкам, надуть теплым воздухом шар и, хотя бы пытаться улететь вместе с островом.

И вот снова на нелюбимой работе. Каждое утро как на расстрел, снова в подвал. И свербящая мысль - лишний я здесь, лишний! Что-то надо менять. Но если б попал в исследовательскую группу теоретиков, то задержался б в физике надолго. Опять судьба благоволила, отвращала меня от физики. Неприятие росло месяцами, но надо было содержать семью, платить ипотеку. На четвертый год стало невмоготу. Еще не предполагая куда пойду, где найду работу, подал заявление об увольне-нии. Долго не отпускали, недоумевая, где это я нашел лучшее место: «А здесь вы уже старший ведущий инженер!»

[zlatkovsky]

1981-82 Братислава

Зимой 81 года гостила у нас Ярослава Хавветова, режиссер анимационного кино на студии Баррандов фильм в Братиславе. В последний вечер за «отвальным» столом, обронила: «Слушай, почему бы тебе не сочинить сценарий? Вон сколько у тебя идей! Возьми любой из своих рисунков и разверни действие на минуту!» Выпил еще одну рюмку, и придумал за час сценарий анимационного фильма в трех частях про драматические отношения между карандашом, ножиком и точилкой, чайником и свечкой, и еще что-то, и отдал Яре.
Через месяц звонок от Ярославы: «Слушай, студия утвердила твой сценарий! Поздравляю, но надо разрешение от твоего Министерства культуры на совместную постановку. Срочно сделай». Заручившись поддержкой-письмом от Горкома графиков, принес заявку в Министерство на Арбате. Через неделю приглашение на коллегию министерства. Часа два сидел на скамеечке в коридоре, ждал решения. Вышел невзрачный серенький референт и зачитал бумажку: «Бла-бла-бла… считать нецелесообразным совместную постановку мультипликационного фильма…»
Яра в отчаянии: «Я уже запустила производство, сформировала команду… А-а-а… что делать?»
- Нет проблем, ставь свою подпись на сценарии и запускай как полностью свой фильм.
Через полгода за свои деньги приехал к ней, и месяц рисовал основные сцены - вход-выход из эпизодов, характеры героев, принципы движения, то есть был художником-постановщиком своего сценария. Яра даже заплатила тысячу крон за работу.
И еще Яра сделала подарок, заказала на студии ретроспективу фильмов Яна Шванкмайера, выдающегося мультипликатора-сюрреалиста. Три часа в темноте просмотрового зала сидел завороженный, поражаясь выдумке, мастерству и, главное, глубоким философским посланиям автора. Все время стучало в голове: «Вот бы мои рисунки из серии «Homo sapiens» оживить, неплохо бы получилось. Эх, не там я родился!».
Проехались до Праги. По пути вспомнил об почтовых открытках, привезенных из Чехословакии отцом в начале 50-х годов с видами костела Всех Святых в городке Кутна гора, где все украшения были сделаны из человеческих костей. Тогда в детстве виденное на картинках произвело жуткое впечатление, что-то зловеще притягательное было в канделябрах, люстрах, гербах, мебели, составленных из костей. Приехали в городок и с таким же ужасом осмотрел помещение часовни. Типичный ход в карикатуре -замещение объекта несоответствующими предметами, как если бы слово Мир состояло из маленьких слов Война.
В маленьком ресторанчике официант вместе с гуляшем и пивом
подал ключи от номера. Яра помахала ключами перед моим носом, но от неожиданности предложения растерялся и отказался.
Заехали в Брно в мастерскую Власты Забранского, (1934-2024). Тогда в сатирической графике в Чехословакии было три громких имени - еще Мирослав Бартак и Адольф Борн. Власта и Яра как-то быстро договорились и мне пришлось три часа гулять по ночному Брно, чтоб не слышать охов, вздохов и Das ist fantastisch!

В Праге безостановочное потребление пива со шпикачками, встречи с Адольфом Борном, Владимиром Йиранеком, Станиславом Холы, который обещал обязательно приехать в Москву и набить морду Валентину Розанцеву за откровенный, но чудовищно глупый плагиат. Йиранек пригласил домой и показал серию своих смешных рисунков «Ленин всегда с нами», где Ильич то оказывается в постели между молодоженами, то стоит в очереди за пивом, то валяется под скамейкой среди пьяниц. Конечно, ничего из серии тогда не было опубликовано. После 1968 года для него был полный запрет на публикации, но он успешно занялся мультипликацией. А для меня серия про Ильича была очередным поучительным примером - не взирая ни на какие препоны, цензуры, надо рисовать все, что придумалось.
Везде нас с Ярой сопровождает веселый и остроумный художник Игорь Шевчик, затащил в популярную и престижную среди сатириков галерею на Староместной площади и предложил директору: «Давай устроим выставку Мише!»
- Да ради б., пусть разрешение от ихнего Министерства культуры привезет.
- А как-нибудь без него?
- Никак! Впрочем, можно, но только под чужой фамилией. Как бы недавно открытый художник из пригорода Праги.
- Не-а, какой же смысл? Опять создавать фантомную личность.
Снова эти рогатки, препоны, баррикады. И что самое парадоксальное - между социалистическими странами.
(После преждевременного ухода одна из премий Союза карикатуристов Чехии носит имя Игоря Шевчика.)
Обязательное посещение острова Кампа на Влтаве, с десяток ступенек с Карлова моста и главные достопримечательности - дом великого мультипликатора Иржи Трнка, с огромным количеством восторженных листовок-посвящений, Стена Плача, во время событий 1968 года расписанная антисоветскими лозунгами и рисунками, а потом ставшая мемориалом Джона Леннона и парк, известный тем, что сюда приходят влюбленные не только целоваться, что мы даже в вечерних сумерках и приметили.

А наш фильм в следующем году был признан лучшим на национальном кино фестивале, получил главный приз «Серебряный талер» и начал триумфальное шествие по международным смотрам - завоевал около двадцати премий и призов в Аннеси, Оберхаузене, Лейпциге, Сан Себастьяне, Ангулеме и еще, еще. И, в конце концов, главный приз «Хьюго» на фестивале в Монреале. Туда режиссерам само-стоятельно нельзя было послать свою ленту на конкурс. Отбор на номинацию в Монреале делали только директора предыдущих смотров, как бы «гамбургский счет» в анимации. Этот «Хьюго» стал первым призом для Чехословакии.
Естественно, моего имени в титрах фильма «Контакты» не могло быть, но, пролистывая словацкую википедию, с удивлением не нашел своей фамилии в биографии Ярославы. Выходило, что она не только режиссер, но и автор сценария, и художник-постановщик. Вот те раз!
А для Яры фильм стал отличным трамплином в карьере –ее пригласили режиссером выпускать «Сказки мира» в сорока двух сериях в Германии.

Через несколько лет режиссер Валерий Угаров, приглашая меня художником-постановщиком на свой фильм, похвалился, что его предыдущая картина была номинирована на «Хьюго».
- Вы, скорее всего, не знаете об этой награде. Это самый престижный приз в мире анимации.
- Слышал что-то. Он у меня есть.
Художником в его новом фильме не стал.

[zlatkovsky]

75-90 ВВ


Очень хотелось показать свои работы Высоцкому. Несколько раз пы-тался всучить ему рисунки после концертов. Но куда там! Прокричав напоследок про «порванный парус», он моментально исчезал из зала, резко развернувшись, пересекая осевую, исчезал. По маминому телефону редкие «ту-ту», или всегдашнее «Не знаю когда будет». Однако стало известно, что ВВ въехал в свою квартиру на Малой Грузинской. В первую же попытку везет. Летом 1975 года постучался к нему в дверь - Володя оказался дома: «Заходи, с чем пришел?» Не зашел, а оставил папку с работами: «Если посчитаете, что это интересно и паспорт действителен - позвоните». Через час вернулся домой –его звонок: «Паспорт посмотрел. Не фальшивый. Есть пяток минут, давай ко мне».

Так стали общаться – на дружбу не рассчитывал, обменивались рабо-тами: он пел новые песни, я показывал рисунки. Однажды Володя с сожа-лением бросил фразу: «Проезжал по Арбату. Огромные плакаты - вот у Пугачевой уже чуть ли не 20, у Лещенко - 10. А у меня ни одного... Как бы здорово иметь именной плакат, а то шмыгаешь татем в зал. Конечно, наро-ду полно, но все пришли из-за «сарафанного радио».
В то время невозможно было иметь плакат без особого разрешения. Пообещал: «Не переживай, не плачь, будет тебе «белка, будет и свисток...». И через неделю принес ему первый плакат.
Высоцкий - великий поэт и актер, но не сведущ был в графике и на некоторые плакаты даже обижался. Приходилось порой объяснять идеи простым языком. Иногда возражал по делу, иногда просто капризничал. Володя даже обиделся, когда увидел первый картон, где рука сжимает сердце-динамометр. Стрелка доходила только до цифры 4. «Ну, неужели я выжимаю только на четверочку? Поставь стрелку на «отлично». Ответил: «Нет!» «Ну почему?» Объяснил, что для меня 5 - это бог. «А я что, не бог, что ли?» - полушутя спросил Высоцкий. «Нет! Пока нет, но стараешься». Но ему было безумно приятно и важно, что у него появился ЕГО плакат, пусть и сделанный в единственном экземпляре.
Однажды случайно был у ВВ дома, ему кто-то позвонил. Володя не-много пообщался и вдруг говорит: «Да вот, кстати, он сейчас у меня...» и протягивает телефонную трубку. Оказалось, звонила Алла Пугачева. Она сказала: «Михаил, я видела ваши плакаты для Володи, а не могли бы вы сделать плакат для меня?» «Нет, не буду». «Да, за любые деньги...». «Нет, я делаю только для Высоцкого». «Почему только для него?» «Потому что он гений!» Положил трубку, Володя, выждав паузу: «Молодец!» Конечно, ему было приятно что только для него, и что он - гений. Хотя бы по моему мнению.
Как-то Володя стал ныть: «Вот у такого-то певца пятый золотой диск... У той десятый...». И возникла идея - сделать ему диск, за неимением золота в бронзе. Обратился к приятелю, который работал в супер-пупер НИИ по космосу, отдали заказ в цех со спецификацией на изделие «отражательная антенна». А за срочность изготовления поставили работягам литр спирта. Они вырезали диск из бериллиевой бронзы, проточили канавки как на граммофонной пластинке и подозрительно заметили, что мол, «не антенна это, а точь-в-точь пластинка для проигрывания». Отпираться было не за чем: «Для Высоцкого это в подарок. Он мечтает о Золотом диске».
- Что ж вы сразу не сказали, мы для него и без спирта сделали. Пере-давайте привет!»
Уже в домашних условиях, «на коленке» долго выпиливали лобзиком и надфилями, приклеили диск на доску, обтянутую кожей с старинного кресла, обрамили латунными уголками, заказали у гравера именную таб-личку - получилось здорово. Удивительное в этой пластинке было то, что она была как бы со следами от зубов, как будто надкусанный бутерброд с маслом. Подождали около театра, вручили подарок с заднего сиденья в его машине: «За выдающиеся заслуги... В ознаменование... И чтоб больше не ныл!» Володя чуть не до слез: «Это мне? Навсегда?», очень стараясь сдер-жать эмоции. Не успел при его жизни подарить еще и вторую пластинку, правда, так и не законченную – после его ухода, все просто оборвалось. Это должен быть металлический диск, разбитый как кусок стекла. Еще была идея сделать огненный диск – обугленная, в цветах побежалости, половинка железного диска. Но руки «опустились», тяжело было возвращаться к этой теме.
Зимой 1980 года состоялся устный выпуск журнала «Химия и жизнь» в Театре на Таганке. На втором этаже в буфете выступали авторы и редак-торы журнала, рассказывали в доступной для артистов форме о новых до-стижениях в разных областях науки. По стенам развесил свои плакаты, по-священные ВВ. Вопросов о «достижениях и открытиях в науках» не было, кроме одного: «А почему ваш художник так много уделяет внимания Вы-соцкому?»
Встал и с запалом: «Потому что он гений!»
- А кто это вам сказал?
- Никто, кроме самого себя. Это очевидно. Ясно, как божий день!
В день похорон напоминание об этом ответе охранявшему вход в театр актеру, послужило пропуском в зал прощания с ВВ без стояния в мно-гочасовой очереди.

В 1980 году в январе показал ВВ плакат с перебинтованной красной звездой: «Может быть думал уже, есть ли идея писать песню про Афган?»
- Уже пишу.
Но так и не написал. Следов эскизов нет в черновиках. ВВ был уже не в «форме», общался нехотя, выглядел растерянным, постоянно отвлекался на непрестанные звонки, судя по обрывкам переговоров, туда и вот сюда не надо было ехать, но не потеряна надежда - еще где-то у кого-то вот это самое может быть. Мне было понятно, о чем речь, но стало не по себе и быстро покинул квартиру.

После его похорон просматривал папку своих эскизов плакатов для него. Пересчитал. Их оказалось ровно 42 - столько, сколько лет он прожил. Расплакался, наивно полагая, что надо было сделать еще хотя бы штук 20 - 30 - может быть, и прожил бы Высоцкий дольше?
В 2015 году Марина Влади выставила на аукцион среди прочих своих сокровищ и этот диск, ушел к покупателю за несусветную цену в 25 тысяч евро и сейчас экспонируется в Музее его имени в Москве. Там же на кир-пичной стене висит мой домовой знак с названием улицы «Колея В. Вы-соцкого», где вместо лампочки освещения нарисован кукиш.

Родилась идея оформления конверта пластинки ВВ. Во время съемки на проволочном каркасе закреплялись игральные карты, среди которых фотографии Высоцкого, хлипкая конструкция поджигалась. Но то карты неравномерно горели, то вспыхивали сразу все, то обваливались… Дыму, копоти… Сожгли с приятелем несколько конструкций, пока не получили необходимый результат. А вдруг пригодится! Очень быстро слайды приго-дились– появилась возможность издать его диск в Париже. На импровизи-рованный художественный совет, состоящий из его приятелей, знакомых, пригласили и меня, зная, что я рисовал для ВВ много лет. Представлен в начале был проект сына Давида Боровского - простенький шрифтовой набор на белом поле конверта. Молодой человек то ли не понимал для КОГО он делал конверт, то ли просто не обладал способностями. Все по-хмыкали без энтузиазма и: «А что у вас, Михаил?» Я показал макет оформления и слайды: «Ну это другое дело! Сколько вы хотите за работу?»
- Ничего.
Самый лучший слайд уехал в Париж, но так и не был применен, пропал без вести. К сожалению, на руках остались слайды неважного качества, но один, все-таки, был опубликован через десять лет в двухтомнике Вы-соцкого.

Придумал несколько вариантов памятника для ВВ. То он вырубает свое тело из мрамора, то как на костре инквизиции горит. (Это сколько же газа надо для демонстрации? Да и с пламенем у нас только военные мемо-риалы). А один проект реализовал, звучащий ВВ даже выставлялся – ви-сящий на цепях полутораметровый медный лист с вычеканенным портре-том ВВ и рядом молот для ударов.

Очень жалко, что не состоялась фотосессия с участием ВВ. Догово-рился со знакомыми о хорошей аппаратуре, освещении, студии, назначили время, ждали, ждали часа три, но он не приехал. Не пропадать же добру - вместо него всю намеченную съемку сам провел «героем». Через неделю после проявки и печати показал результат - с десяток сюжетов Володе: «А, черт, если б я знал, что так все серьезно, то обязательно поучаствовал». Так не произошла, может быть, самая концептуальная фотосессия Высоцкого. Сейчас приходится довольствоваться подборкой коммерческих, «са-лонных» фотографий Высоцкого в исполнении Валерия Плотникова из се-рии «сделайте нам красиво». Никакой придумки, просто его лицо, гитара, лицо Марины, какие-то беленькие кубики для сиденья. Слава б., что без золотых рам, блестящих духовых инструментов, антикварных диванов и кресел, подсвечников –всей этой мишуры, заполнявшей кадры у Плотни-кова в съемках знаменитостей, и ни коем образом не помогавшей раскры-тию образов.
Марина Влади пригласила на девятый день, квартира забита народом, два-три знакомых лиц, остальных не знаю - я не был в ближнем кругу Вы-соцкого. Походил, обнаружил, что нигде нет моих подарков: «Марина, а где Золотой диск, где номер дома?»
- Ты что? Сразу увезла в Париж. Сперли бы на память. Вон, почти случайно плакаты остались. Кстати, забери их себе сегодня, ишь как все заинтересованно просматривают. Да… И еще – мне тут геологи из Сибири позвонили. Сообщили, что давным-давно припрятали метеорит в полтора метра высотой на всякий случай. Мол, вот если Володи не будет, хорошо бы ему на могилу поставить. Подумай, сделай мне эскиз, как бы он выгля-дел на кладбище?
Забрались на крышу подсобки на Ваганьково, сфотографировали ме-сто. На фотографию формата А3 врисовал свой проект – под 70 градусов врезающийся в мраморную плиту обугленный, расплавленный камень с неба. А плита, поднятая сантиметров на 50 над землей, разбита на куски как льдина. На сороковой день отдал Марине. Удивился позже, прочитав в ее книге о Володе, что проект с метеоритом сделал Давид Боровский.
- Как же так, Марина? Ведь это я автор проекта.
- Ой, ошиблась. Извини. Все в памяти запуталось. Но уже ничего из-менить нельзя –не делать же добавления, исправления к книге.
В тот же день она дала мне последнее почтовое послание ей от Вы-соцкого: «...мне есть что спеть перед всевышним, мне есть чем оправдаться перед ним».
- Возьми, скопируй. Может быть пригодится.
Пригодилось. Когда Вениамин Смехов издавал свою книжку о ВВ, то из открытки сделал обложку – коллаж. Сквозь прожженную дыру в от-крытке выглядывает смеющее лицо ВВ. Снова идея сгорания, самосожже-ния. Он так и жил, как свеча на ветру. Нет, скорее, как бикфордов шнур! Со взрывом в конце. Нет! Не в конце, а в течение всей жизни - взрывы, сполохи, потрясения!
А эту открытку за 230 тысяч евро купили на аукционе и сейчас она за бронированным стеклом в Музее ВВ в Екатеринбурге.

В 1990 году позвонил Семен Владимирович, отец ВВ: «Я тут собира-юсь издать Володин двухтомник. Мне его друзья советуют включить в книги твои рисунки. Давай, дуй ко мне, показывай, что там у тебя». Прие-хал, показал рисунки, слайды плакатов. Реакция негативная.
- Не, я, во-первых, ничего не понимаю в твоих картинках. Чушь какая-то, сплошная отсебятина. Какое это имеет отношение к его песням? Где «кони привередливые»? Где спортсмены, альпинисты, «застрял в дороге МАЗ», «на окошке герань, а у меня ни хера…», «хрен доехал бы он до Во-логды», где, в конце концов, «порвали парус»? А то я ожидал, что посме-юсь над карикатурами про «Ой, Вань, гляди какие клоуны», про «Сэма Брука…», про «стрельца». И - что? Володе это нравилось? Понимал он эту ерунду?
- Да, понимал и был очень рад. Высоко оценивал. Говорил, что к нему могли бы прийти 14 тысяч членов Союза художников страны, а пришел с предложением сотрудничества только я.
- Ладно, проехали. Во-вторых, это какие же деньги надо добавить, чтоб…- сколько у тебя их - шестьдесят четыре? Ого! Надо ведь в цвете напечатать! Да и бумага должна соответствующая, вероятно мелованная. Не, не пойдет. Извини, зря съездил ко мне.
А через неделю снова звонок: «Я все так же не согласен, но друзья просто взбесились – давай, да давай! Такой шанс! С картинками книги станут уникальными! Я-то уверен, что и без картинок будут такими! Ты – что? Подговорил Андрея с Ваней? А еще Веня тут подзуживает! Ладно. Рискнем, привози в издательство».
(Андрей Крылов, издатель, исследователь наследия ВВ, Ваня Бортни-ков, актер, ближайший друг ВВ, Вениамин Смехов, друг, актер).
- А вот ты скажи какое твое мнение о памятнике на могилке? Мне тут постоянно приятели жужжат, что винегрет какой-то получился –кони, ве-ревки, гитары, нимбы…
- Может быть и такое. Но, по-моему, очень помпезно, всего слишком много накручено. Надо бы лаконичнее. Я делал проект с метеоритом. Вот это было бы как раз, что надо.
- Что??? Епрст! Ты? Епрст! Побожись!
- Сукой буду!
- Не может быть! Нам эта французская минетчица показывала проект с метеоритом, но мы не знали, что это твой. Епрст! Надо же! Если б знали, что твой – согласились бы!

В издательстве особый разговор, художественный редактор, принимая оригиналы, замечает: «Да-а… Докатилась «Художественная литература» до дна… Мы тут Дементия Шмаринова и Дмитрия Бисти редактировали, и они соглашались, исправляли недочеты, а вашу самодеятельность еще года два тому назад даже на порог не допустили бы. С улицы, видишь ли, пришел и сразу в «дамки»! Повезло вам с вашей самодеятельностью. Вот, что значит - «специальный заказ»!»
Вскоре вышли два тома, моментально разошлись. Издательство еще пять раз допечатывала тираж. Позже в следующих допечатках рисунки ис-чезли – не выгодно. А первый тираж стал библиографической редкостью –два тома первого издания продавались по тысячекратной цене.
Все плакаты после ухода ВВ оказались у меня, но «не пропадать же добру» - привез осенью коллекцию в Дом культуры Дубны, выставил только на один вечер. А в январе 81 года во время единственного пред-ставления спектакля «Высоцкий» в Театре на Таганке с приятелем, пере-одевшись в рабочие комбинезоны, пробрались в фойе и прибили штук 12 плакатов к стене вестибюля. Провисели часа два, до той поры пока дирек-тор театра Николай Дупак их заметил и стал кричать: «Кто разрешил?! Кто повесил? Что за хулиганство! Снять, быстро снять!» Сорвали и плакаты года два были в кабинете Юрия Любимова, показывая их посетителям. Оригиналы стали ветшать, теряться, кто-то забирал один, два на память. Позднее экспонировались во Дворце молодежи на Комсомольском про-спекте, ездили в Болгарию на выставки, и все, что сохранились, передал в только что открывшийся Музей Высоцкого. Там несколько из них выстав-лялось в главных залах, а потом осели в запасниках.
«Полнокровная» жизнь у плакатов началась больше чем через сорок лет после их создания – в 2018 году по инициативе Андрея Гавриловского, владельца небоскреба «Высоцкий» в Екатеринбурге, открылась выставка копий плакатов на один месяц, но так и осталась навсегда в Музее ВВ.
В 2024 году плакаты, с большим добавлением к первочальной под-борке, полностью вошли в альбом «Златковский. Графика» в издательстве «Планета».
А в 2025 году к 85 -летию со дня смерти ВВ, распечатанные в размере 60х90 см, два месяца висели в бывшем дворце-усадьбе графов Долгоруко-вых - Бобринских в московском филиале «Ельцин-центра», и в тот же день, что и в Москве, открытие коллекции в главном здании «Ельцин-центра» в Екатеринбурге.
Общение с Высоцким позволило реализовать бесхозные идеи, до мо-мента личного знакомства бесполезно хранящиеся в «столе». Некоторые плакаты делал в соответствии с его песнями, балладами, а в большинстве картонов использовал уже имеющиеся темы рисунков, ассоциативно со-пряженные с его творчеством.

[zlatkovsky]

ХиЖ 1972
Выходя из магазина «Академкнига» на улице Вавилова, где обычно покупал книжки про растения, грибы, птиц и т.д., нужные для работы, встретил Владимира Любарова. Полгода назад сделал пару комиксов для его еженедельника «Московская реклама». Комиксы были так себе, про производственные отношения, про экономию электроэнергии, о технике безопасности при пользовании лифтом.
- А ты что тут делаешь?
- Да вот книжонку про китов приобрел.
Он немного подумал и: «Приходи завтра в «Химию и Жизнь». Ре-дакция тут рядом. Захвати свои рисунки. Ну, те, где люди травмируют себя. Я там Главным стал. Но у нас надо пройти «собеседование» с начальством. Покажешь свои работы, если одобрят, дам интересную ра-боту».
Про ХиЖ знал давно - мой приятель выписывал журнал и неодно-кратно советовал мне обратиться туда за работой. Но, листая время от времен новые выпуски, не находил ничего интересного в оформлении.
И вот, все-таки, пришел. Судьба снова вмешалась в течение жизни, вела за собой. Мол, предопределено тебе быть в ХиЖ. Выставил для просмотра своих человечков, а еще и убитых петухов. (Они появятся на обложках журнала только через двадцать лет, но сегодня произвели впе-чатление на начальство). Началась моя работа сразу с полосной иллю-страции, что-то про биологию в космосе.
В 1974 году предложили позицию художественного редактора. С техническим рисованием, к большому сожалению редакторов издатель-ства «Высшая школа» было закончено. Но начался самый интересный период – не только свое собственное рисование в журнале, но и возмож-ность влиять на оформление журнала.
К этому времени доминирующим стилем в иллюстрировании науч-ных статей в журнале был так называемый «псевдо маньеризм». Это ми-лые девушки, держащие на головах что угодно, в зависимости от того, о каких явлениях или предметах шла речь в статьях. Ну, точь- в-точь пе-репев картин Александра Тышлера, одного из самых знаменитых ху-дожников середины XX века в Советском Союзе.
К началу 80-х годов журнал занимает ведущее место в артистиче-ской жизни страны. Круг освещаемых проблем естествознания в журнале был одинаково близок и интересен ученым из различных областей науки и техники. И не только им – издание становится популярным среди широких слоев населения. В течение десяти лет тираж возрастает с 4 тысяч до 428 тысяч.
Во многом успех журнала определялся уникальным зрительным ря-дом. Эстетика художественного оформления постепенно выстраивается в стройную систему – убежденности в том, что средствами соцреализма невозможно отразить многообразие проблем и парадоксов современного состоян¬ия естествознания и обыденной жизни. Каждый номер издания большинством иллюстраций показывал и утверждал новую реальность в искусстве оформления, кардинально отличную от существующих догма-тов. Новой реальности, которая сейчас известна по всему миру как Ин-теллектуальное, Ассоциативное искусство – искусство не прямого ил-люстрирования, а дополняющее текст новыми, порой парадоксальными прочтениями, часто привносящими прямо противоположный смысл. Художники журнала – не просто иллюстраторы текстов, они были пол-ноправными соавторами статей.
Каждый новый номер издания становился как бы еще и новым вы-пуском артистического каталога, демонстрирующим различные художе-ственные манеры и приемы. Поэтому журнал был и остается столь по-пулярным в искусствоведческой среде и, особенно, среди ценителей графического искусства. Ни современная живопись, ни искусство оформления книги, ни анимационное кино, плакат, даже скульптура и архитектура сейчас невозможно представить без использования приемов ассоциативности, парадоксальности, метафоричности и даже иронии.
Работой в журнале (скандальная обложка с деревней в дырке буб-лика и другие), международными премиями и зарубежными связями «заработал» пристальное внимание руководства издательства «Наука», которое к тому же считала редакцию журнала «сионистским центром», а про Михаила Златковского писала в компетентные органы «...хотя он и не еврей, но участник «бульдозерной выставки». (Хотя участником не был).

Однако мои претензии, как художественного редактора, к однооб-разию иллюстраций встречало возмущение художников: «Я не фокусник! Я –художник! Что ты от меня требуешь? Чтоб в рисунке обязательно был фокус?!» Такие чуть ли не истерики бывали, когда в принесенной иллюстрации ничего не было, кроме банки с помидорами на голове красавицы.
- А что? В следующий раз, когда, например, будет статья о произ-водстве парусины для кораблей, будет девушка с корабликом в волосах?
- Да, если так придумаю - будет так.
- Но это же тупик. Где развитие? В шахматах одни и те же фигуры и ходы, но существует миллиарды вариантов развития партий. И рожда-ются все новые и новые комбинации.
Такие разговоры ничем не завершались. Читая очередную статью для иллюстрирования, почти моментально в голову приходили интерес-ные решения, хотелось все нарисовать самому. Но приходилось отдавать художникам. А в результате получал все те же барышень, удивляясь скудности воображения авторов, примитивности решений. Показывал свои эскизы; «Вот, например, как можно было решить тему». В этот мо-мент и раздавалось возмущенное: «Уберите от меня этого фокусника!»
Приходилось мириться с неизбежностью сотрудничества с при-знанным художником, задолго до тебя работающего в журнале. Зато придумал выход – выдавая статью на иллюстрирование, сразу прилагал свой эскиз со словами: «Может быть, вот так стоит нарисовать?» Посте-пенно почти все соглашались с найденным решением. Журнал стал при-обретать современный вид, все резче выделяясь среди отечественных изданий, в которых продолжались обычные «назывные» иллюстрации –это когда «по скоростному шоссе на бешенной скорости мчалась спор-тивная машина, вела болид прекрасная блондинка, и вдруг из кустов раздался выстрел из базуки…» В таком случае на иллюстрации точно воспроизводилось вербальное послание: шоссе-машина-вихри ветра-блондинка-базука. И таким иллюстрированием были заполнены все журналы и книги.
Разница в мышлении между многими художниками журнала и мной была лишь в том, что художники ничего не смотрели, не было у них источников другой информации, а у меня были уже в доступности десятки каталогов международных конкурсов и выставок с сотнями кар-тинок художников-«фокусников» и приличная библиотека французских художников новой волны, где в каждом рисунке присутствовал ХОД, ГЭГ.
Другими «камнями преткновения» на пути превращения оформле-ния журнала в форпост ассоциативного иллюстрирования были друзья Главного художника, которым он давал работу с повышенными гонора-рами. А они в свою очередь обеспечивали его заказами, будучи художе-ственными редакторами в других местах. А еще кункубайн, которой надо было придумывать все картинки, так как она была глуповатой, но зато чертовски привлекательной. И присутствие в команде иллюстраторов журнала Дмитрия Леона с великолепной манерой, напоминающим графику Пикассо. В иллюстрациях Леона для ХиЖ вообще никакого смысла не было, никакого визуального соотношения с содержанием ста-тей, но Дима был настоящим художником, очень близким в эстетике Пикассо.
Но кункубайн плохо закончила свое сотрудничество с журналом – ошалев от вседозволенности, срисовала обложку сказок чешского ху-дожника и представила откровенный плагиат как иллюстрацию к оче-редному фантастическому рассказу. Пошла вон, дура!

На мою долю как художника досталось оформление «коротких за-меток», «новостей отовсюду» и раздел «Юный химик» - маленьких и очень дешевых рисуночков размер со спичечный коробок. Но именно эти «почеркушки» в дальнейшем сыграли определяющую роль в создании нового облика журнала. Для каждого рисунка нужно было придумать оригинальное решение. Этими маленькими рисунками была совершена революция. Со временем такой осмысленный, ассоциативный подход распространился на весь журнал.
Пришел из плаката и карикатуры, где приемы гэга уже давно были «общим местом», широка использовались и ничего не имел против тра-диционных художников, но понимал, что будущее иллюстрации за ри-сунками с глубокими мыслями, где послание –message играло даже большую роль, чем манера исполнения.

Но в одиночку бороться с «бессмысленным» маньеризмом было трудно. Надо было иметь единомышленников, и не раз я просил разре-шить привлечь к оформлению Сергея Тюнина, лауреата многих конкур-сов, блестящего графика, фонтанирующего новыми идеями. На мои по-стоянные уговоры Главный арт директор в конце концов заявил: «Сво-бодного места в журнале для Тюнина нет, но если уж тебе так хочется, то отдай ему свои «короткие заметки», «новости» и «Юный химик». Ради привлечения Тюнина я лишился части своих гонораров около ста рублей. Но зато это была уже команда единомышленников.
Тюнин сразу внес особенный стиль подробного рисования. Его трактор был не вообще трактором, а ТРАКТОРОМ с индивидуальными чертами, по его трактору можно было составить каталог. Но, прежде всего, его картинки размером 4 на 5 см можно было использовать как полосные иллюстрации, столько в них было подробностей и мысли. Но не скоро это случилось. Дело было не в большей оплате за полосу, поло-са в ХиЖ заявляла о ведущей роли автора. «Я в ХиЖ полосой!» - это было признание на всесоюзном уровне.
Не так много времени прошло и появление в большом количестве гэговых иллюстраций привело к тому, что редакторы отделов стали про-сить и требовать, чтоб к статьям их отделов иллюстрации были выпол-нены со смыслом. Новому стилю придумали название – «ассоциативное рисование». Журнал стал аванпостом современной иллюстрации, резко отличавшейся от обыденного соцреализма.
Вскоре появился Гариф Басыров, с которым были проведены «уста-новочные» инструкции по просьбе Главного и он быстро усвоил базовые принципы построения иллюстрации.

Взаимоотношения журнала и руководства издательства «Наука» имела долгую историю. Консервативная «Наука» подозрительно отно-силась ко многим публикациям журнала. Тут были и статьи о гомеопа-тии, (кончено же, лженаука), критические материалы о философии марксизма, (никакой критики!), постоянные просьбы журнала предоста-вить достойное помещение - редакция находилась в подвальной кварти-ре, бывшей дворницкой, и даже раздражение о работе асоциальной лич-ности МЗ без художественного образования и участника «Бульдозерной выставки», (не участвовал). Особую неприязнь «Наука» к журналу ис-пытывала по поводу национального состава ХиЖ – из 18 членов редак-ции только Главный редактор И.В.Петрянов-Соколов, я и машинистка Тамара были русскими, остальные «инвалиды по пятому пункту». А как так сложилось? Да, просто. Все евреи были с высшим химическим или техническим образованием, к тому же с заметными литературными да-рованиями. Даже некоторые были лауреатами художественных премий.
И вот в 1982 году разразился скандал из-за, на первый взгляд, без-обидной картинки. На рисунке к статье о новых биодобавках в корм ско-ту на зрителя ехали в грузовиках свиньи, коровы, гуси, а под изображе-нием срочно поставили подпись «Навстречу XXII съезду КПСС». Самый высший уровень скандала (после «смертельного» закрытия издания) в журналистике определяется термином «выдерка», когда из готового ти-ража выдираются крамольные страницы и на их место вручную вклеи-ваются «правильные».
Это и случилось. Из тиража в 428 тысяч экземпляров предстояло уничтожить страницу с крамольной картинкой. Были сформированы «бригады зачистки», выезжавшие «вахтовым методом» в далекий от Москвы город Чехов и полный рабочий день рвавшие пачки журналов.
Сразу начали искать виновных. Объявили строгие выговоры всем причастным к выпуску этого номера, а МЗ настоятельно попросили уво-литься. А если не согласится, то полетят головы у партийных руководи-телей. Что делать? Написал заявление об увольнение «по собственному желанию».

[zlatkovsky]

В главу "деревня" вставил дополнение про кузнеца и еще чуть-чуть

[zlatkovsky]

1989 Круисхоутем

В 1987 году получил Главный приз в Круисхоутеме, маленьком бельгийском городке, славным превосходного качества куриными яй-цами. Конечно главный приз – Золотое яйцо. Но получить его удалось только в 1989 году, когда упростились визовые требования.
Из Антверпена два раза проезжал нужную остановку, такой она была незаметной. Когда подъехал Руди Хайнсен, основатель и бес-сменный организатор конкурса, то первое, что спросил:
- Ну и что на твой взгляд самое удивительное в Бельгии?
- Отсутствие полицейских.
Две улочки, церковь на площади, аккуратные домики из темно красного кирпича с цветочными палисадниками, ни соринки, ни бы-линки. За домом Руди огромное поле метров пятьдесят на триста, все в тюльпанах.
- Это кто-то из местных разводит на продажу?
- Нет, корейцы. Я им поле в аренду сдаю.
- Как? Это все твое?
- Да.
- Продал бы по штучно. Тут пол деревни можно построить.
- Зачем продавать? Уже как пятьсот лет все это собственность моей семьи, это память о предках. (!!!)

Вечером открытие в спортзале местной школы выставки преми-рованных работ конкурса текущего года и мои картинки. Тут же на баскетбольной площадке фуршет чуть ли не со всеми жителям город-ка. Охи, ахи, поздравления, все приглашают в гости. Уже один подо-шел и заговорчески сказал мне, что меня на днях ждет большой сюр-приз. Какой? Премию мне уже выдали, что еще? Другой приятель Ру-ди, назвавшийся пожарником, по секрету еще раз проговорил про сюрприз. И еще - что его семья ждет меня после банкета на ужин. Сюрприз в доме пожарника? Что это может быть?
А еще специально на открытие приехали из Голландии двое представителей только что образованного Всемирного союза карика-туристов-FECO, и вручили два приза, ранее завоеванные на конкурсах в Голландии, но они при передачи из в руки в руки, упали и разбились, всего лишь гипс. Но сохранил обломки.

Да, о сюрпризе. Оказалось, что прием в доме пожарника посвя-щен не сюрпризу, а только что построенной полностью стеклянной беседке –дополнительной огромной комнате, прилепленной со сторо-ны сада к старинному дому. Нет, это не может быть сюрпризом. Вкусный ужин закончился сырной тарелкой – наконец впервые узнал, что это такое. В моей предыдущей жизни сыр был только в одном виде - ломтик на хлебе с маслом. А здесь!!! На полуметровом деревянном блюде был выложен сырный ассортимент небольшого магазина. Как с этим управляться? Да, если нечто подобное захочу преподнести приятелям в Москве, то ничего не получится. Ну, разве что нарезать много кусков разной формы ярославского и костромского.
Когда возвращался в «любимый город», то по наказу жены дол-жен был привезти сыр. Попросил Эмму показать магазин, а когда во-шел, то остолбенел - огромное пространство было наполнено сотнями видов сыра. Взял килограмм похожего на наш, советский. Жена сказа-ла, что ничего особенного.
(Омерзительное чувство униженности сопровождало все загра-ничные поездки в то время. Да и потом везде.).

На следующий день экскурсия во владения местного барона. Ко-гда –то это семейство владело всей округой, а теперь осталось за ними несколько гектаров полей и леса. Ну, все как в сказке – небольшой за-мок с подъемным мостиком через опоясывающие постройки рвы с во-дой. Знакомство с поклонами со стариком, по чашке кофе с круасана-ми и –вперед! на обозрение поместья. Чуть в сторонке от замка (все по-настоящему - барон дома, а значит и флаг с гербом над башней донжона поднят!), длинные сараи. Не сараи, это в России были бы са-раями, а здесь –скорее всего конюшни. А в них!!! Как оказалось, самая большая частная коллекция конных экипажей в Бельгии. И человек шесть рабочих, сейчас восстанавливающих две полностью разо-бранные до последнего винтика-болтика кареты.
Подошел, представился, разговорились, что, да как.
- Вот уже двенадцатый год на его сиятельство работаем. И до нас бригада была, но состарились. Смотря в каком состоянии нашли, но примерно год уходит на один экипаж. А последнюю повозку два года возвращали к жизни. Вот эта из Испании, ту нашли в Баварии. Дорогое это увлечение - агентам по розыску плати, перевозка, оформление таможенных разрешений, не все отдают, а иногда заламывают не-подъемную цену. Спасает иногда хозяйское честолюбие – говорим, что будет экипаж стоять навечно в самом большом музее с табличкой вашего имени. Но это мелочи, самое главное начинается здесь. Многих деталей не хватает, хорошо, если половина есть, а бывает, что только сама кабинка потрепанная, без рессор, без колес. Мастеров становится все меньше, хорошего кузнеца, колесника и бандажника месяцами ищешь. Сейчас 48 карет, вот починим эти - будет 50.
Обошел все четыре «конюшни», теперь их надо называть гара-жами. Тем более, что в одном стояли автомобили. Скорее всего, то были все машины, которые использовал за свою жизнь барон. Штук шесть, а среди всяких Ситроенов, Пежо был…Тара-дам, там! Бентли! Фирменного синего цвета фаэтон, ну, который с открытым верхом. Наверное, сороковых годов. Не удержался, посидел, покрутил баранку.
Когда возвращались, то патлатый внук барона, то же барон, лет пятнадцати, гонявшийся на кроссовом мотоцикле по полям, подгадал момент и с обрыва перепрыгнул нашу машину. Мол, здесь я хозяин! Молодец!
В середине дня праздник, площадь полна народа, даже многосту-пенчатые трибуны из спортзала школы принесли. С верхотуры коло-кольни бросают яйца, целясь в корзину. Наконец, кому-то это удается и героя объявляют «Королем яиц» этого года, теперь он командует парадом. В просвет между трибунами въезжает Бентли с шофером и салоном, набитым детишками. А за водителя наш барон (в смысле-ихний!) в старомодных гоночных кожаных очках. Парад, вероятно со-стоящий из учеников школы, по классно проходит мимо трибун под звуки оркестра. Поравнявшись с Бентли, музыка смолкает и все де-вочки, девушки делают книксен, повернувшись к барону, вставшему с водительского кресла и делающего легкий поклон головой. Парни снимают свои фуражки.
«Король яиц» подходит к барону, шепчутся и барон идет куда-то в толпу, выводит девчонку и объявляет ее «Королевой яиц», короле-вой праздника. Это как вроде «права первой ночи» по - фламандски –только барон имеет право выбрать очередную красавицу. Белобрысая веснушчатая девчонка одевает ленту через плечо и все ей кланяются!
(Меня аж трясет. Черт! Все могло быть так же и у нас! Кому это мешало! Но ничего уже не изменить, и такого парада у нас уже никогда не будет. «Порвалась связь времен». А я мог бы в своем селе Анахино, что на орловщине, принимать подобный парад – ведь баронский титул род Златковских имеет с XVI века.).
Ну а что же с сюрпризом? Мне шагу не дают, не оповестив, что меня ждет вот такой!!! сюрприз. Когда же? Неужели видеомагнито-фон, о котором семья так мечтала? А что? Могут. Собрались всей де-ревней по копеечке и купили бедному русскому. Но что-то они не то-ропятся - остался только один вечер.
Вся компания на ужин приглашена к местному богатею, он –успешный юрист, владелец единственного в городке умопомрачи-тельного Мерседеса, к которому даже страшно подойти. Сплошной хром, выносные зеркала по пол метра, кремовая кожа салона, выхлоп-ные трубы как сопла ракет… В огромном холле собралась вся компа-ния, владелец с женой обносят всех напитками, преимущественно виски. Все мило улыбаются, неспешное бормотание разговоров…Меня подталкивает Руди: «Вот сейчас для тебя будет сюрприз!» Наконец то!
Хозяин выходит на подиум, на маленькое возвышение перед од-ной из стен холла. И! Начинается долгая пламенная речь о… я ничего не понимаю, говорит на фламандском, жестикулирует, закатывает глаза, делает театральные паузы, почти по Станиславскому. Зрители то вздыхают, то смеются… И! Наконец, обращается к стене, на которой – а и я не заметил - вероятно картина, занавешенная серым шелком.
Что? Неужели ранее неизвестный Ван Гог для меня в подарок? Вот так сюрприз!
Нет.
Сдергивается шелк, перед зрителями предстает фрагмент египет-ского папируса, оборванный, но сохранивший следы золотых украше-ний, вставленный в роскошную раму, с индивидуальной сверху под-светкой. Восторг! Все рукоплещут! Поздравляют хозяина, да так ис-кренне, что кажется, что он вернул во Фландрию потерянное когда-то в крестовых походах национальное сокровище.
Оказывается, что хозяин много лет увлечен собиранием папирусов и вся деревня - столица самых лучших куриных яиц в Бельгии, знает о каждом новом его приобретении. Вот так сюрприз для меня! Да, нет, не ожидаемый видеомагнитофон, а неподдельное чувство восторга бельгийских крестьян о новом артефакте у них, в Круихоутеме.

Заехал в Кнноке-Хейст, приморский курортный городок, где ко-гда-то очень давно (1973 год) выиграл «Золотую шляпу» - главный приз конкурса карикатуры с рисунком «флаг-топор». Но тут организа-торы меня обманули при выдаче призовых денег- утаили проценты за 15 лет. А должен получить бы около 300 тысяч вместо 25. Правда, за недавний главный приз (уже вторая Золотая шляпа) получил сполна-150 тысяч.

Через двадцать лет снова в Круисхоутеме, теперь с персональной выставкой, но уже не в школьном спортзале, а в отдельном здании с названием Европейский центр карикатуры –местным фанатикам жанра удалось добиться субсидирования от Европейского союза.
И первый вопрос Руди все тот же: «Ну а на этот раз что самое удивительное в Бельгии?
- Отсутствие полицейских.
На открытие выставки приехал Емма Ваегеманс и произнес про-чувственную речь о моем вкладе в культуру Бельгии. После чего кто-то из присутствующих выразил желание купить одну работу - 1000 евро. Организаторы рады, кажется, больше меня – за 30 летнюю рабо-ту фестиваля это первая покупка.
Класс! Как раз жене на шубу из черно бурой лисицы. Никогда не мог понять желание русских баб иметь такие шубы! Этакое желание быть генеральшей!
На обратном пути в Москву гостил у давнишнего приятеля Эм-мануэля Ваегеманса. Помните? Агент НТС в предыдущих главах. На самом деле профессор университета в Левене, большой знаток русской словесности, автор многих книг о нашем языке, о наших писателях.
Когда Эммануэль рассказал о готовящейся к печати его книге «Потемкинские деревни. Бельгийцы в России», то за полчаса придумал и нарисовал эскиз обложки. Эмме идея понравилась и попросил сделать оригинал. День потратил, используя старые акварельные краски Эмминой дочки. Так вышла первая моя обложка в Бельгии и первый гонорар в триста евро, тогда еще в бельгийских франках.
В попытках найти подходящий автомобильчик, забрел в около портовый район Антверпена. И вот тебе раз! Не зная того, оказался в районе «красных фонарей»!
Фонари не горели, но из каждого окна выставлялись груди от второго до шестого размера, различных мастей, от японок до украин-ских дивчин. И всего то ничего, всего лишь пятьсот франков, судя по показываемым пятерням, тогда примерно 15 долларов за час. Испу-гался. Нет, не отдамся! А потом жалел, часто вспоминал, как бы было здорово. А что –здорово? Да вспоминать хотя бы о дешевых девках в Бельгии.
По просьбе Володи Машатина на его премию за фото на конкурсе в Кнокке-Хейсте купил ракетку Prince. Мне бы такую, но уж очень хо-телось видеомагнитофон. А мой Prince подождет. (Купил только в Америке).
И еще Саше Сергееву в Питер наборы бумаги, чернил.

Прилетел в Москву с чуть ли не полу тонным багажом. Конечно, с видеомагнитофоном. Вот он - сюрприз! Купил сам. Заведомо опове-стил жену о прибытии. Долго проходил таможню - все интересовались как это я столько добра смог привезти за всего лишь две недели в Бельгии. Пришлось показывать свидетельства о премиях. А в ожида-нии такси заметил, что мой большой багаж стал привлекать внимание подозрительных личностей. Быстрей домой!

[zlatkovsky]

2008

С 2001 года с первого номера ежедневной газеты «Новые известия» не было ни одного рисунка, вызвавшего неодобрение Главного редактора Валерия Якова и вышестоящих инстанций. Признаки серьезных ограничений появились после нескольких рисунков с тематикой православной церкви.
То пошутил над попами, освещавшими танки, минометы и подлодки, обрызгивая их святой водой, то обливание такой же водой олимпийцев перед соревнованиями, то поповскими гонениями на неугодных художников –разгром выставки «Осторожно, религия!» в Центре имени Сахарова. А вот после рисунка, на котором на зрителя идет монолитная толпа клерикалов разных конфессий с хоругвями, пришлось выслушать от Главного слова сомнения, пока мягкие, в нежелательности моего такого пристального внимания к так называемым «свя-тым сакральным понятиям».
- Что? Есть сигналы сверху?
- Ну, пока только мнение, а не сигналы.
А вот когда опубликовали картинку с патриархом и его митрополитами, стоящими перед картой «боевых» действий со стрелками нападений по идеологическому захвату школ и других культурных институтов, прозвучал тревожный сигнал.
- Все, закончим с церковью. Больше ни одного рисунка. ТАМ говорят, что мы подрываем устои веры.
Незаметно подкрадывалась цензура.
Дальше-больше, вот уже официальную обиду высказала полиция за горилоподобных верзил с резиновыми дубинками против мирных демон-странтов, и потом, конечно же, прокуратура за Фемид, то в виде проституток, то давящих катком правосудия беззащитных граждан. И депутаты государственной думы в стороне не остались за изображение их деревянными чурбанами.
Единственный раз Главный не одобрил мой рисунок, (но эта была сознательная дружеская провокация), –по поводу открытия памятника Ка-дырову - на картинке был нарисован на пьедестале сам герой, сжимающий горло человечку, а в другой руке кавказский кинжал.
- Это ты всерьез? Да, опубликовать можно, но редакцию завтра разгонят. Я и ты -то найдем работу, а вот остальные восемьдесят два члена редакции?
- Нет, не всерьез. Проверка на присутствие осторожности.
Апофеозом цензуры был срочный приезд бригады санитарной инспекции - толстых деловых женщин в погонах, в одну секунду нашедшей в помещении редакции следы бытования крыс, мышей, муравьев и тараканов. Инспекция применила драконовский метод – опечатала редакцию, выгнав сотрудников под дождь на улицу. Главный куда-то срочно выехал и только че-рез три час печати пломбировки были сняты. Но за это больше ни одного рисунка против Главного санитарного врача России Онищенко и его бескомпромиссной борьбы против грузинской минеральной воды и молдавского вина в газете не появилось. Да, еще и армия подключилась в битву против карикатур. Исчезли с полос газеты ожиревшие генералы, убогие солдатики, переобувающие колеса танков сапогами. И космос в стороне не остался, где на рисунке они запускали к звездам ракету из бревен.
Все! На этом рисованные инвективы к власти закончились. Можно было «сушить весла», в смысле –кисти. Но главный придумал другое занятие для художника - стали издеваться над экономикой – от номера к номеру одни и те же рисунки кривые роста, падения на графиках валюты, трубы газопроводов, нефтяные вышки, беднеющие пенсионеры и т.д.
В то время в газете не было ни одной положительной публикации о поддержке вторжения в Грузию в 2008 году. Напротив, высказывались сожаления о судьбе грузинского населения в Южной Осетии и Абхазии, вынужденного покинуть свои родовые жилища.
Ко времени аннексии Крыма и вторжения «зеленых человечков» стало ясно, что газета не может быть независимой и ее закрыли. А у меня «вырвали ядовитое жало» и я замолчал. Надолго.

Хотя, конечно, можно было и не молчать. Из Кремля поступило предложение рисовать милые шаржи на больших людей. Мол, надоело получать заслуженным товарищам каждый раз к празднику, юбилею коллекционное оружие тульского завода, казацкие шашки, письменные приборы из малахита и уральских самоцветов. Намного веселее и интересней хороший, добрый шарж от известного художника, и гонорар не малый, по пятьсот за рисунок. А заказов в месяц может быть до дюжины – много выдающихся личностей в Думе, в правительстве.
- Нет, не смогу, не умею портреты рисовать.
- А кого бы вы посоветовали на такую работу?
- Есть отличный художник, Володя Мочалов. Лучший шаржист.

За четырнадцать лет работы в НИ провели несколько международных конкурсов карикатуры, выставки премированных работ даже удалось сделать в залах Академии художеств. Правда, в жюри конкурсов верховодил Главный редактор, не всегда соглашавшийся с мнением профессионала.
Конец 90-х, начало двухтысячных было весь энергичным периодом, появлялось много сатирических изданий- «Фас», где, правда, не участво-вал ввиду низкого качества рисунков приглашенных авторов, но с удовольствием поучаствовал в издании уникальной газеты Михаила Шевелева «Самиздат», с остроумными коллажами и фотографиями, среди которых ярко выделялись композиции художника Михаила Калинина из Латвии.

[zlatkovsky]

2014


Вот уж не ожидал –приглашение вместе с Маришей на Каннский фестиваль в мае, где будет демонстрироваться документальный фильм, в котором кроме меня снимались еще двенадцать художников из Африки, Китая, Израиля и США, конечно Франции. «Пехотинцы демократии» называется, это о художниках-карикатуристах, своей работой борющихся за мир, свободы и демократию. Суета, суматоха –кроме свитеров и джинсов в семейном гардеробе ни одного костюма. Обежали все магазины –цены неподъемные, зато на рынке нашли недорогие приличный костюм и выходное платье. И вперед –на красную дорожку Канн. Но это впереди, а пока долгая дорога из Парижа, так и просидели четыре часа, уставившись в окно – мимо пролетала сельскохозяйственная Франция, готовившаяся к посевам.
Вот, наконец, и бульвар Круазет. Столько слышали, много раз видели в кинохронике, а в действительности - обычная набережная – променад. Пока никаких звезд, теле команд с камерами. Гуляют типичные старушки с собачками. Да и сам городок ничем не отличается от десятков таких же средиземноморских поселений. Одно и отличие -огромный Дворец фестивалей в начале бульвара. За балюстрадой тот самый пляж—узкая полоска песка, где…где…когда-то позировала молоденькая Бриджит Бардо, и еще кто-то… А Мариша счастлива - наконец нашла в местном магазинчике недорогой клатч, точно соответствующий цвету ее платью.
Да, не умею «подать себя» на пресс-конференции, надо учиться у «профессионалов», вон, девушка-художница из Туниса расписала себя арабской вязью лицо, руки до плеч, переводит по запросу журналистов: «За права и свободу женщин Востока, постоянно унижаемых мужчинами!».
- А почему не на французском?
- Тогда не было бы внимания, не было бы ваших расспросов!
Парень из Израиля ни с того, ни с сего начал снова про Холокост, про чудом выжившего дедушку, сидевшего в Аушвице. Задирает рукав рубашки, а там синими чернилами десятизначный номер заключенного.
- Как? И вы сидели в контрационном лагере?
- Нет, что вы. Это память о дедушке и о всех жертв Холокоста.
- Зачем?
- Чтобы лишний раз напомнить о трагедии еврейского народа, который и сейчас сражается со всем арабским миром.
Старичок из сектора Газа демонстрирует фотографии убитых палестинских детей, разрушенные дома, во всем винит израильскую военщину, исподлобья посматривая на жителя Тель Авива. В фильме они в гостях друг у друга, смеются, выпивают за мир, дружбу. Но меня, «стрелянного воробья на мякине не проведешь», вижу с какой неприязнью они общаются здесь.
Китаец держит плакат с иероглифами. Переводит: «За сохранение популяции панд!»
Да, не ожидал таких аффектаций! Кто ж знал? Надо было бы что-то о подмосковных комарах придумать! Обязательно в следующий раз!
И вот красная дорожка. Стократные вспышки блицев и приказания от фотографов: «Повернитесь сюда, а теперь сюда, улыбнитесь, обнимите палестинца, теперь с мексиканцем, а теперь с американцем руки вверх в рукопожатии…»
По окончании просмотра зал попросил всех участников –героев фильма выйти на сцену и долго аплодировал. А еще банкет с открытым баром!
Дальше Париж с демонстрацией фильма на огромном экране на площади Республики при много тысячной толпе зрителей. Льет мелкий дождичек, но все с пивом, вином смотрят с овациями. Особый восторг вызвали наши с Маришей танцы на даче. Краткие минуты славы, многие просят автографы. Какой успех для художника, всю жизнь просидевшего в одиночестве за рабочим столом!
Еще недельное путешествие по Франции –Шартр, Ле Манс, Ле Мало, Сент Мишель. В гостинице Ле Манса в лифте трое парней с нашивками гоночных команд: «Вы на «24 часа Ле Манса»? Да? Ах, как мечтал поучаствовать, да видно уже не придется!»
- А вы откуда?
- С Каннского фестиваля.
- Ах, как мы мечтали поучаствовать. Да видно уже не придется!

[zlatkovsky]

1946-51
Легница

Беззаботное детство в офицерской среде Северной группы войск под командованием Константина Рокоссовского. Город почти без разрушений –специально, зная о том, что здесь был штаб немецких войск и сохранились в неприкосновенности все штабные здания и коммуникации. Но много пустующих зданий –раздолье для мальчишек – страшно и интересно лазить по подвалам, чердакам и квартирам с почти нетронутой обстановкой.
(После прихода советских войск, немецкое население постепенно депортировалась в Германию, а на их место прибывали эшелоны с Западной Украины, в большинстве лемки по национальности. Так внезапно исчез из детского сада колченогих сторож-дворник с Железным крестом второй степени).
Столько интересного можно обнаружить в опустивших квартирах, вот бронзовые подсвечники, фарфоровые фигурки пастушек, вот кочерги и метелки с совками для каминов. Но самое ценное-оружие! Настоящие винтовки, даже пистолеты попадаются, и «царь» находок –пулемет! (Намного позже узнал –МГ42). Все это богатство притаскивалось домой к негодованию мамы, а с отцом был железный уговор - играться с железом нельзя пока он не заклинит затворы и не выбросит патроны. Украшением коллекции был кортик с перламутровой рукояткой, со свастикой, но с пополам поломанным клинком. Досталось мне и на толстой ветке чучело совы, которое вскоре обменял на большую книгу с цветными картинками про подви-ги немецкого летчика в Первой мировой войне.
На рисунках первых страниц он скакал на коне, рубил саблей врагов. А дальше летал на странном красном самолетике с тремя рядами крыльев, пока его не подбили. (Барон Манфред фон Рихтгоффен, самый результативный истребитель той еще войны. И родился он неподалеку- около Бреслау, после 45 года Вроцлав. Было смешно позже читать в «Комсомольской правде», что титул «красный барон» он получил потому что сочувствовал коммунистам).
Поездки всей семьей по близлежащим замкам. Всюду одно и то же - ряды манекенов в рыцарских доспехах, копья, щиты, шпаги, сабли, мечи и огромное количество оленьих рогов по стенам, это сколько же было убито оленей, косуль и лосей на средневековых охотах. Потрясло до ужаса спускание в сырой подвал, где к стенам были прикованы два скелета. Кто-то объяснил тут же, что по легенде это неверная жена и ее любовник, в наказание на цепях друг против друга –изощренная месть обманутого герцога.
(Через двадцать лет, вспомнив бедных влюбленных, нарисовал эту сцену, правда, немного изменив их положение - поставил скелеты на колени).
Часто ездили в горный курорт с минеральной водой из краников и радоновыми ваннами, городок Лондек почти на границе с Чехословакией. Потерял маму в зале с наполненными до краев черной грязью лоханями. В каждой лежали обмазанные этой гадостью тетеньки и не одна не была похожа на маму. А когда заревел и заорал, то сразу мама нашлась. Гордился родителями, когда они выиграли главный приз в танцах. И очень обиделся на отца, выгнавшего с теннисного корта двух матросов, а у них на груди блестели медали с маленькими якорными цепями. (Медаль Ушакова, единственная среди наград с украшением из цепочек). Матросики в первый раз в жизни очутились на курорте, решили поиграть в неведомую им игру, вышли в ботинках на земляной корт, пару раз попытались попасть ракетками по мячу, а тут заявился мой отец в пижаме и начал орать на них: «Как вы смеете! Десятки лет настилали песком и кирпичной крошкой этот корт, трамбовали, размечали, а вы своими сапогами все испортили! Марш в комендатуру, доложите, что наказаны на сутки ареста!» Не прав был отец, не сапоги были у них, а начищенные до блеска флотские ботинки.
В ресторанчике над бурной речкой официант перед готовкой приносил посмотреть на форель, вот только что внизу в ущелье выловленную рыбаком в длинных резиновых сапогах. Удивлялся, что так долго отец ее рассматривает перед словами одобрения. Как рыбина может быть отравленной, если мы все видели, как ее вытаскивали из потока?
- Папа, а зачем ты так долго разглядывал рыбу?
- Так полагается, надо немного помедлить, прежде чем дать согласие. Учись.
Но все равно не понял. Это что ж, если мне предлагают пирожное в гостях, то я должен минуту его рассматривать?
Коровий пляж на косогоре, спасение Христом

Пришел в гости ко мне новый мальчик, на следующий день привели девочку с братиком, все стало веселее играть в большом доме. Через неделю набралась ватага ребятишек, а у меня появилась мысль: «Во, какой я интересный! Если столько ребят хотят со мной дружить!» Но скоро объявилась нелицеприятная правда –все эти детишки не ко мне приходили играть, а в детский сад, где мама была заведующей.

Взрыв патрона
Машина
Дворник немец
Планшеты орденов
Охота зайцы.
Ежевика для пирога только для меня
Вместо зайцев копченные угри
Отец с соревнований, пьяный, с мишенью победителя, наградной Зауер
Коробки спичек и разбитые фужеры цветного стекла
Шевроле у генерала

И вся эта сказочная жизнь рухнула в день приезда в Москву. В декабре 51 года приехали на Курский вокзал, в первый раз ступил на ступеньки эскалатора метро. На следующей остановке вышли к Ленинградскому вокзалу, сели на электричку до Сходни. И, о ужас! По проходу ползут калеки, пристегнутые ремнями к деревянным дощечкам с подшипниками, один с гармошкой, второй поет: «Я был батальонный разведчик, а ен - писаришка штабной, я был за Рассею ответчик, а ен жил с моею женой…» Мама затыкает мне уши. И еще идут нищенки с протянутыми руками, а в кон-це вагона началась драка, свалка тел, мельканье рук, какая-то женщина истошно кричит: «Ваня, у него нож!»

Сменили несколько мест проживания, бывало, что отец спал на трех стульях, и наконец в Химках на съемной квартире. В день приезда дворовые ребята разбили новенькому в кровь нос и очки.
Первый раз пошел в школу только 21 января, а на уроке диктант о Ленине. Не писал еще ни разу чернилами, раньше только карандашом, в Польше дома не было ни перьев, ни чернил. Весь тетрадный лист был в кляксах и в каждом слове ошибки, перемазался чернилами. Все смеялись. Заработал первую школьную оценку-двойка.
Через год отец получил 16 метровую комнату около Тимирязевского парка в большой коммунальной квартире, где пять комнат были заняты сплошь полковниками с семьями, а на кухне громоздились пять шкафов со столами на каждую сварливую хозяйку. На трамвайной остановке «Соломенная сторожка» проучился до окончания 7 класса с пятерками по всем предметам.
В новом доме около Университета на Ленинских горах в 8 классе попал в разновозрастную компанию, здесь были ребята на год, два, три старше меня из снесенных в округе деревень. Хоть и был ими ненавистным отличником, они быстро взяли к себе в компанию и научили играть в баскетбол и волейбол, а еще подтягиваться на турнике. Общее с ними активно повлияло на взросление и получение разнообразных знаний, преимущественно сексуального характера, недоступных среди одногодок. Первая влюбленность в Таню Матросову, она только фыркала, отворачиваясь, когда старался провожать ее из школы, а я и слова не мог вымолвить из-за стеснения. А когда стал чемпионом по легкой атлетике в десятом классе, то проходил мимо нее с высоко поднятой головой. Но ей то что? Она уже встречалась с взрослыми студентами. И даже видел, как она в дворовой беседке обжималась и целовалась с парнями, каждый раз с разными.

[zlatkovsky]

1980

Выставок неофициальной карикатуры в стране почти не было. Официоза было предостаточно, всякие «Борьба за мир», «Нет, колониализму!», «Руки прочь от Кубы!».
Поэтому при появлении в нашей среде информации о новой неформальной выставке все авторы старались участвовать, будь то незаметные в Симферополе, Ростове на Дону, или приуроченная к Олимпиаде спортивная карикатура в Таллинне. Каждую возможность художники использовали чтобы не только поучаствовать в выставках, но и пообщаться с коллегами, благо цены на билеты на проезд были доступными. Целыми десантами юмористы и сатирики высаживались в Риге, Ереване, Алма-Ате и Ленинграде.
В пригороде Риги в 79 году проходила выставка про Экологию. Приехало около двадцати художников из Прибалтики, Питера, Москвы. Быстро обежал залы экспозиции и не нашел своих работ. Местные ребята, извиняясь, отведя в сторонку объяснили: «Миш, прости, но ты, как оказалось, в Прибалтике «персона нон грата». Не знаем почему, но пришли «люди в сером» и запретили к показу твои работы. А в них ну ничего крамольного, обычные рисунки про сохранение природы. Мы в никакую, а они «Нельзя, и точка. Не положено». Ты, видно, где-то за что-то попал в черные списки. Вспомни. Чем ты провинился?»
Не стал объяснять, тем более что и сам не знал. Впрочем, догадывался. Вероятно, тянулся за мной шлейф скандальных выставок в Виитне, Тартуском университете и на юбилее журнала «Пиккер» в Таллинне. Ничего скандального в работах не было, ореол скандальности создали сами органы ГБ.
Вселяло надежду на публикации своих карикатур посещение редакций республиканских сатирических журналов «Дадзис» в Риге, «Шлуота» в Вильнюсе, где с удовольствием брали картинки. Возвращаясь домой, долго ждал в почтовом ящике экземпляры журналов, но проходили недели, месяцы - безрезультатно. Звонил знакомым туда и получал тот же ответ: «Не разрешили».
И на таллиннской выставке «Спорт» в дни Олимпиады произошло то же самое. Ни одной картинки не повесили. Возникало некоторое ощущение «за-травленного зверя». Наверное, мне казалось, но и в среде коллег витало все большее отчуждение от меня – у всех праздник, но не для тебя, ты -лишний. И даже некоторое злорадство – мол, вот ты весь из себя такой гордый, независимый, «одинокий волк», как говорят про тебя, а и на тебя управа есть.
Зато в Таллинне поближе познакомился с Рейном Лауксом, в ту пору арт директором журнала «Пиккер» и отличным художником, наиболее близким мне манерой рисования. Он по известной причине не смог опубликовать мои карикатуры, но пригласил домой и с большой осторожностью показал самодельную газету, которую делал его дядя. Огромная папка подшивки всех выпусков газеты только на одной стороне листа, их было около двадцати, хранилась у Рейна далеко на антресолях. Мне было оказана большая честь прикоснуться к подпольной дядиной деятельности. Сейчас дядя был в безопасности – вот уже двадцать лет служил Главным реставратором в королевской библиотеке Швеции.
А газета представляла собой листы бумаги плохонького сорта размером А2 с настоящими типографскими шрифтами разного кегля и гарнитуры. Как это было возможно? Оказывается, во время сопротивления советской власти в Эстонии в конце 40, начале 50-х годов «лесные братья» задумали выпуск своей агитационной газеты, листовок, перевезли необходимую для печати часть типографии в лес и…Не получилось. А дядя Рейна решил, что негоже добру пропадать и начал самостоятельно в глухом лесном закутке издавать СВОЮ газету. Содержание состояло из новостей, которые дядя мог слушать по радиоприем-нику, своих размышлений о настоящем и будущем Эстонии, впечатлений о природе, информации о соседях на ближайших хуторах. Сложнее было с иллю-страциями, ни цинка, ни травления у дяди не было, но он нашел выход – резал на деревянных плашках необходимые клише для виньеток, заставок. Конечно, никаких рисунков не было.
На меня эта газета произвела неизгладимое впечатление. Вот так и надо! Не обращая ни на что, ни на какие препоны и преграды, надо делать свое дело!
Продолжал рисовать в «никуда», в знак протеста против реальности, в которой мне не было места. Мне лично, конечно, было место, но не моим рисункам. Но до поры, до времени. И вот это время наступило. Постепенно, шаг за шагом, а потом лавиной, обвалом посыпались предложения публиковаться. Это начиналась Перестройка. И вот уже в Одессе, в Ереване, в Алма-ате, Калининграде, Ростове на Дону вручают Главные призы конкурсов. Коллеги даже просят: «Миш, остановись! Дай и нам хоть что-то отщипнуть!»

[zlatkovsky]

83 Муутику

Написал Яану Каплинскому, выдающемуся эстонскому поэту, просьбу принять на неделю-вторую в его поместье близ Тарту. С ним познакомились в поселке Виитна в 1979 году во время очередной выезд-ной сессии Теоретической биологии.
Там была моя выставка, которая с переездом конференции плавно перетекла в Тартуский университет и вызвала пристальное внимание местных органов.
Долгое путешествие на машине через Новгород, Псков со всей се-мьей. Случайная остановка в поселке Шимск, глубинка нечесаной Рос-сии, то ли воды попить, то ли еще зачем. Убогая обстановка, пустые улицы, покосившиеся заборы, призрачные силуэты обитателей, грязные неухоженные собаки, а у нас два выставочных пуделя в компании, побе-дители московских выставок. Дети вышли размяться и с удивлением все это обозревают.
- Папа, а что это такое? Как же они здесь живут?
- Хороший вопрос. Вот если не будете учиться, если не будете слу-шать советов и наставлений родителей, то будете жить как в Шимске.
На всю жизнь Шимск остался в памяти детей как образец непролаз-ного дна, нищеты и запустения.
Пересекли воображаемую границу Эстонии, стало легче дышать и смотреть. По указанным ориентирам добрались до хутора Муутику, ро-дословного поместья семьи Каплинских. Когда-то все в округе на не-сколько десятков гектаров принадлежало его деду, крупному промыш-леннику, владельцу в том числе и фабрики спортивных товаров - знаме-нитые лыжи «Эстония» - это его продукция.
Сейчас Яану после национализации остался во владении небольшой кусочек земли со старым домом, прудиком и маленькой рощицей. Не могу сказать, что прием хозяев был радушным, даже немного показалось, что совсем некстати гости заявились. Ну, как если бы случайно соседи зашли: «Привет, привет». И все. А где же восторженные возгласы, расспросы по долгую дорогу, широкие объятия, рюмка водки на подносе с огурчиком на ломте черного хлеба? А здесь просто: «Проходите, вот вам комната, устраивайтесь, через два часа ужин».
Дети попытались общаться с его мальчиками. Те, не проявляя ника-кого интереса, выслушали дежурные вопросы моих -12 летней Насти и 7-летнего Филиппа и пошли по своим делам. Нет контакта.
Жена шепчет: «Давай скажем, что мы проездом и уедем отсюда. Что-то кажется, что мы не ко двору».
- Погоди, может еще распогодится. Это же эстонцы. Суровые мол-чаливые и храбрые люди.

Я уже обежал весь хутор, нашел много интересного – банька около озера, огромный второй дом, скорее сарай, где нам предстояло жить, и в соседнем помещении настоящий ткацкий станок с заправленными нитями и уже на пол метра тканым полотном. Неужели ткут? Присел на ска-меечку около пруда, а там в погоне за мошкарой выпрыгивают из воды метровые рыбины!

К ужину появляется еще один ребенок Яана –Марья, инвалид с дет-ства, 16-летняя девушка, (от первого неудачного брака) сильно припа-дающая на ногу.
- О! Привет. Рады встрече. Чем ты занимаешься?
- Просто живу.
Яан: «Да, живет. Она переводит поэзию с испанского и португаль-ского».
(Вот те на! И тут обмишурился!)
На длинном из струганых досок столе нехитрое угощение - каша, огурцы, яйца, сметана, вероятно, самодельных хлеб большим караваем. Москвичи выставляют бутылку водки и сырокопченую колбасу, но ни-какого внимания. Так никто и не притронулся. Мои дети бросают удив-ленные взгляды на родителей.
В ответ взглядом: «Да, вот так. Ешьте что подано».
Долгое молчание за приемом пищи. Кажется, что сгущается воздух.
Чтоб как-то разрядить тягучую атмосферу говорю: «А в пруду у вас полно рыбы, вот бы приготовить?!»
Звенящая тишина.
- А они обычно живут по двести, триста лет.
И еще раз. Звенящая тишина.

- А молоко у вас откуда?
- О! Кстати, если хочешь, сходи за молоком.
- Куда?
- А вот по тропинке через лесок выйдешь к речке. У камушка в воде будет бидон стоять. Так молочница обычно оставляет с другого берега.

Всей московской семьей пошли в лес погулять, а там полным -полно грибов. Притащили полные майки (корзин не догадались взять) лисичек, белых, подберезовиков, красноголовиков. Счастливые стали хозяевам хвастаться. А они с недоумением: «Вы - что? Собираетесь с этим делать?»
- Как что! Готовить.
- Нет, мы это не едим.
- Как? Это вы серьезно? Да вы что! Это же самая вкусная еда летом.
Помыли, нарезали, добавили лучку, приготовили на две сковородки, подаем на стол.
Хозяева с недоумением смотрят на то, как мы уплетаем за обе щеки.
- Пробуйте. Это потрясающе.
По чуть-чуть осторожно пробуют.
- Да, как необычно. А где вы это нашли?
- Везде в лесу вокруг ваших владений.
- Никогда бы не подумали, что это можно есть.

Прогулка до мельницы. Километра два-три. Когда -то она была соб-ственностью деда. Конечно, за давностью лет разрушилась, но специ-альным постановлением Министерства культуры Эстонии полностью восстановлена и служит пособием для студентов агротехнического тех-никума во время летних практик. Слева и справа по дороге заброшенные хутора, заросшие бурьяном, кустарниками, даже деревца сквозь окна проросли.

Приехали в хутор к знакомому Яана. Бодрый старик под семьдесят с хорошо развитой мускулатурой. Добротное хозяйство, камин из валунов последнего ледника, покрывшего всю Эстонию булыжниками. Угостил холодного копчения рыбой. Пчелиные улья, дал с собой банку меда. Козы, овцы, птица во дворе –патриархальный быт. На обратной дороге Яан рассказал про прошлое старика - в голову не пришло бы, что он был командиром арт батареи в сопротивлении советской власти в сороковых годах, отсидел двадцать лет в Воркуте. Лесной брат.

Через тридцать лет проездом по Прибалтике снова заехали на хутор Муутику. Все тот же дом, правда, старинную печь переложили, в пруду снова плещутся рыбины, Тийя Тоомет, жена Яана соткала еще метр по-лотна, Марья издала уже несколько книг переводов с португальского, а сам Яан из опального поэта восьмидесятых стал депутатом парламента, награжден государственной премией по литературе, двумя высшими ор-денами Эстонии и орденом Почетного легиона Франции. По реституции ему вернули отобранные в сороковых годах гектары и мельницу, которую он теперь сдает в аренду агро коллежу. Но все также сам рубит, пилит, заготавливает дрова в аккуратные поленницы.
На столе та же каша. Но еще и соленые грибы, которые мы когда то научили семью Каплинских собирать.
На прощаньи подарил гектар леса-"Стройтесь, все веселее будет вместе!"
Но куда там-это надо бросать Москву.